Гений
Шрифт:
И поспешили все к царю гурьбой —
Унять, изгнать, убрать, упечь, отправить
Туда, где он, отверженный судьбой,
Характер вздорный должен был исправить.
«В Испанию! На Север! В Соловки!
В Сибирь его!» – вельможи предлагали.
Жуковский, злобной силе вопреки,
И Карамзин поэта защищали.
Решение царя пришло не вдруг,
На радость многим или же на горе,
И
В далёкий Крым, к неведомому морю.
Предписано покинуть Петербург,
И времени для сборов слишком мало.
Прощай, друзей любимых тесный круг,
Прощайте, лицеисты, театралы,
Гусары славные и мудрый Карамзин,
И Чаадаев, преданный свободе.
Как будто мало с ними лет и зим
Он рядом был, но вот судьбе угодно
Их разлучить, дай бог, не навсегда.
Ещё к нему идут, спеша проститься,
Поэты те, в стихах чьих иногда
Он находил сияющие мысли.
Крылов, Жуковский, Грибоедов… – всех
Не перечислить. Но какие люди!
Они столпы литературных вех.
Ценить, любить всегда их Пушкин будет.
Они как звёзды яркие, чей свет
Обогревал поэта на чужбине.
Где б ни был он в изгнании, поэт
Душой и сердцем оставался с ними.
И вот дороге длинной нет конца.
Уж степь вокруг. Поэт в кибитке слышит
Протяжный голос ямщика – певца.
В дороге песня не бывает лишней.
Она бодрит, готовая отвлечь
От дум, тревог, воспоминаний грустных.
Из звонких слов старается извлечь
Поэт и смысл, и чувство песни русской,
Её истоки, истину, любовь,
Переживания, её надежды
И не прикрытую словами боль
Народа, угнетённого, как прежде.
Поэт в дороге убедился сам,
Как тяжела, бесправна, безнадёжна
Жизнь нищих, обездоленных крестьян.
Кто и когда их осчастливить сможет?
Кто из надменных, чёрствых, злых господ
Откажется от крепостного права?
Не принимая рабства тяжкий гнёт,
Поэт страдал от зла жестоких нравов.
ЮГ
Теряет
Из мест родных его вдруг изгоняют,
Чтоб он кому-то не нанёс вреда.
И удалив, как будто забывают
О нём надолго, пусть один теперь,
Вдали от всех, в глухих краях страдает.
Из множества немыслимых потерь
Не всё так трудно сердце принимает,
Как Родины лишение. К чему
Нас убеждать, что всюду превосходно.
Но нынче сам я словно бы в плену,
Вне Родины, среди иных народов.
И я был изгнан, может быть, тогда,
Когда ещё был слишком мал, не мыслил.
И увозили вдаль нас поезда,
Роняя в ночь сверкающие искры.
Грустила мать, склонившись надо мной.
В чужую даль её погнало горе.
Кто и когда мог с собственной судьбой,
Презрев и страх, и сердца боль, поспорить?
Неведомы, невидимы пути,
Вдаль по которым нам идти придётся.
Когда, куда предложат нам уйти?
В ком грусть о нас нечаянно проснётся?
О ком мы завтра будем вспоминать
И с кем нам не захочется расстаться?
Кто, где захочет нас с тобой принять,
Чтоб подарить хотя бы каплю счастья?
Не знаем мы, ведь будущее – мрак,
И заглянуть в него никто не смеет.
Быть может, только предсказатель-маг
Нам рассказать о будущем сумеет.
Но для чего? Чтоб чувствовать потом
Бессилие перед судьбой? Не стоит
Жизнь искушать, живя грядущим днём,
Беспечностью своей всех беспокоя.
Возможно, что спаслись бы мы от бед,
Проникнув в дни, в которых станем старше.
И всё ж в кибитке вдаль несясь, поэт
Предполагал, как жить он будет дальше.
Теперь решил себя он посвятить
Всецело лишь поэзии любимой.
Он без неё не мыслил вовсе жить.
А в эти дни, из мест родных гонимый,
О ней лишь думал и мечтал поэт.
Она в него уверенность вселяла.
Конец ознакомительного фрагмента.