Гений
Шрифт:
К ним в Царское Село переселился,
В китайскую деревню. Ближе к ним
Стал Александр. Он в те дни учился
Истории, которую писал
Великий муж, правдивым быть стараясь.
И Александр многое познал,
К истории России прикасаясь.
Он наполнялся живостью времён,
Уже давно прошедших безвозвратно.
Рождались чувства трепетные в нём.
Шептали губы быстро и невнятно
О Карле, о Мазепе, о Петре,
О грандиозной
Страстями новыми поэт горел,
Гордясь величием своей державы.
В истоки Родины он заглянул,
Почувствовав дыхание бессмертья,
Услышав долгий и протяжный гул
Истории, зовущей к правде светлой.
Но только ли история влекла
Его к Карамзиным в часы досуга?
Причиной посещений тех была
Ещё одна – историка супруга.
Красива, привлекательна, проста.
В неё влюблялись многие, наверно.
И всё ж она была душой чиста
И в жизни мужу оставалась верной.
Она, как будто излучая свет,
Дарила людям прелесть обаянья.
Не мог всё замечающий поэт
Не видеть чудных глаз её сиянье.
Как вспыхнул в сердце вдруг любви огонь,
Сам Александр не успел заметить.
Страдал, и мучился, и плакал он,
Но никому не говорил об этом.
Екатерина для него, как мать.
Но до того она была прекрасна,
Что не хотел он этого понять,
Влюбившись дерзко, пламенно и страстно.
Преследовать он милый образ стал.
Хранил в себе и взгляд её, и запах.
Однажды в парке он её застал
И вдруг обнял, поцеловав внезапно.
Себя перед учителем губя,
Он посвятил стихи ей, эти строки:
«Пускай умру, но пусть умру любя!» —
Готовы были послужить уроком
Для безответной, не простой любви.
Стихи те были переданы мужу.
Великие, они всегда правы,
Карамзиным поэта пыл остужен.
Спокойным, мудрым голосом своим
Он убеждал: «В страстях порой нет смысла».
Согласен был поэт с Карамзиным.
Но сердце не желало компромисса.
Не мог из сердца вырвать он любовь,
Порыв души словами выражая,
И посвятил немало ей стихов,
Их чистотой и страстью поражая.
А жизнь разнообразием своим
Влекла поэта вглубь свою всё дальше.
То был отвергнут он, то был любим.
И с каждым днём он становился старше.
И даже близкие его друзья
Поэта иногда не узнавали —
Сверкающие озорством глаза
Вдруг наполнялись грустью и печалью.
Но
Менялись постоянно чувства, думы.
То был задумчивым и тихим он,
То был весёлым, озорным и шумным.
Любил над Кюхельбекером шутить,
Но так, чтоб тот всерьёз не обижался.
Ведь Кюхля долговязый не простит
Того, кто слишком уязвить старался.
Серьёзности и сложности дитя,
Он не терпел, когда над ним смеялись.
Но Александра он любил, хотя
Они во многом сильно различались.
Был Александру близок всей душой
Ленивый Дельвиг, друг и критик верный.
Без Дельвига он словно был лишён
Покоя, добродушия и веры.
Легко и просто было рядом с ним.
К теплу, к уюту Дельвиг звал и к свету.
Но всё же равнодушием своим
И леностью не заразил поэта.
Был сердцем чист и благодушен он,
Друзей любимец, честный, благородный.
Задумчивый, как погружённый в сон,
От мнений всех казался он свободным.
Беззлобен в спорах и в сужденьях чист.
Терпеть не мог он ссоры, дрязги, склоки…
И всё ж и он порою чистый лист
Исписывал стихами ненароком.
И он писал. И он хотел пленять
Сердца людей огнём незримой страсти.
И Александр мог его понять.
Он рядом с ним особенно был счастлив.
Но был ещё один любимец, друг,
С которым он делил мечты и тайны,
И с ним по вечерам в часы досуг
Был откровенен вовсе не случайно
И мог ему довериться во всём.
Он знал, что друг, не ведая сомнений,
Его от зла и подлости спасёт
И оградит от лишних подозрений.
Не подведёт. Не выдаст. Сохранит
В себе навечно чувство дружбы верной.
Без этой дружбы было б трудно жить.
Он в преданности друга был уверен
И беззаветно, искренне любил
Того, кому всем сердцем доверялся,
Кому за многое обязан был
И навсегда обязанным остался
За постоянство, истину, любовь.
Он для него был другом наилучшим,
Достойный самых добрых, нежных слов.
И другом этим был, конечно, Пущин.
Был Александр чуждым для иных,
Учившимся с ним, сытых, благодушных.
Но были лицеисты среди них,
К которым он не мог быть равнодушным.
Не без причины относился он
Довольно благосклонно к Горчакову —
Из многих отличался он умом,