Чтение онлайн

«По-пластунски прополз…» Вот он каков, Остроухов… Много не возьмет, на выпивку, но не потому, что честен, а оттого, что осторожен и трус. Это — грызун. И в партии он, конечно, только ради карьеры. Знание своей специальности помогает ему морочить людей. Странно, что Чернышев не разобрался в нем.

А может, все же разобрался?

Чернышева не всегда поймешь. В прошлый раз, когда речь зашла о Мокее, ни с того ни с сего накинулся на него: «Я этого Мокея самого бы к стенке прижал. На весь колхоз один честный выискался…»

А ведь иногда подумаешь —

такие, как Остроухов, ближе к председателю…

Свежий ветерок подул неожиданно, с шумом заволновалась в прибрежных садах вишня. Небо чистое, светлое, со стороны выгона слегка заволакивалось тучами. Сергей прислушался к неспокойному разговору деревьев… И вдруг от Хопра донеслась гармошка. «Никифор»… — подумал Сергей. И представил себя на минуту там, среди молодежи. Ведь когда-то и сам ходил… У Никифора через плечо гармошка, от чего вся его фигура кажется маленькой и кособокой. И идет со всегдашней постной миной, выражающей не то усталость, не то равнодушие; это был своего рода фасон; на самом деле, нагнув голову, Никифор вслушивался в звуки, которые извлекал из гармошки.

— На гору пошли, — вздохнул Сергей. И стало жалко былых дней, и даже обидно, что юность осталась где-то там, в далеком прошлом…

Дома Сергея ждала новость: приехал Батов.

Он совсем по-домашнему сидел в горнице и о чем-то спорил с Иваном. Брат, как всегда, горячился, размахивая руками, и порывался встать. А Батов выглядел спокойным, даже тяжеловатым в своем спокойствии.

— Смысл жизни? — петушился Иван. — Если я приспосабливаюсь к обстоятельствам жизни, то какой это смысл… В принципе, конечно, можно жить и так. Но это не жизнь. Нам говорят: надо оставить след после себя. Избитые слова!

— Слова можно найти другие, — словно беседуя с собой, говорил Батов, — но смысл их вечен. Только в этом бессмертие человека. А разве ты не мечтаешь о бессмертии?

— Все не могут быть бессмертными. Но бороться может каждый… Я хочу участвовать во всем, пропуская все через свое сердце, иметь ко всему свое отношение.

— Кто же тебе мешает в этом? — невозмутимо спросил Батов. — Мы не роботов растим.

— Само собой разумеется.

Батов улыбнулся.

— Ну вот, а ты говоришь, слишком много избитых слов.

Иван задумался. И вдруг снова бросился в спор:

— Я не верю в людей, которым все и всегда ясно.

— Тут я с тобою согласен, — сказал Батов. — Жизнь— штука сложная, и не все в ней бывает иногда ясно. Но если у тебя есть ясность по главным вопросам, то сумеешь разобраться и в путанице жизненных явлений.

— Железная у вас логика, Михаил Федорович.

— Верю, что и ты пришел к этой логике.

— Слишком хорошо обо мне думаете.

— А почему я о тебе должен думать хуже? Отец твой был настоящим человеком, даже генералом коммуны прозвали, да и брата иногда так величают. Разве ты не хочешь быть похожим на них?

— Это не так-то просто, — потупившись, проговорил Иван.

— Но возможно, — и, помолчав, добавил: —

И даже должно. На таких людях стоит земля советская. Может быть, ты опять скажешь: избитые слова, бесспорные истины?

— А я возьму и не скажу.

И оба засмеялись. И этот смех как-то сблизил их. Что-то сыновнее зазвучало в словах Ивана.

— Перед каникулами в институте было собрание. Не важно о чем. В конце, как положено, голосовали. Решение было примерно едино. Потом подходит ко мне сокурсник и говорит: «Скажу откровенно, я не согласен с решением. Но выступать против — духа не хватило».

— Да, на это не всякий способен, — заметил Батов, прищурившись. — Но, наверно, Александр Матросов начинается именно здесь…

— И как я не догадался сказать ему это!

— Ничего, скажешь другому. Такие у нас еще не вывелись. — И Батов хитровато улыбнулся. — Ну, а как настроение у ребят перед разъездом на работу?

— Боевое. Хотим сразу по приезде на место занять определенные позиции, иметь на селе свое «я».

— Но ведь позиция на словах и на деле — разные вещи.

— Это верно. Но пока за агронома все решает управление. Ведь и брату поэтому тяжело. Не дают ему развернуться.

В комнату вошел Сергей.

— Должен тебя успокоить, — словно не замечая старшего Русакова, говорил Батов. — У твоего брата есть позиция, и он ее неплохо отстаивает.

— Позиция, она разная, — включился в беседу Сергей, — одни сами предписывают земле, другие слушают только рекомендации.

— Ну, вот это я и хотел сказать, — подхватил Батов.

— Выходит, Михаил Федорович, я снова положен на обе лопатки? — улыбнулся Иван,

— Рассуди сам.

— А вот другая позиция. Я хочу получить комбайн. Документ на этот счет имею. А Сергей не дает. Не верит.

— В этом деле я тебе помогу, поговорю с Сергеем Павловичем, — и Батов подмигнул старшему Русакову. — Дай ты ему комбайн. Пусть поработает. Работа на умные размышления наводит…

— Определили ему комбайн. Пусть скажет спасибо Шелесту. Горой за него…

— Ну, вот и отстояли одну позицию, — засмеялся довольный Иван.

С кухни появилась с самоваром Марья.

— Еще по чашечке, горяченький, — сказала она.

— У вас по-купечески, — заметил Батов.

Сергей ждал, что Батов вот-вот заведет разговор о чем-то важном, но секретарь райкома вел себя так, словно приехал чаевничать да слушать младшего Русакова. И тогда Сергей не выдержал:

— Михаил Федорович, скажите честно, в чем я провинился?

Батов не сразу ответил, раздумывая, он помешивал чай ложечкой.

— Ну, а вот ты, секретарь парткома, как сам ты считаешь? — Батов поднял голову и острым взглядом смотрел на Русакова.

— Михаил Федорович, некоторые председатели привыкли спустя рукава относиться к плате за труд. И получается черт знает что! Заплатил колхознику или не заплатил — не волнуется, таких в свое время и в районе отмечали, мол, бережливый… А что говорят люди? Система новая, а привычки старые…