Чтение онлайн

В его судьбе принимало самое душевное участие множество простых русских людей. Они не щадили усилий и доставали для Дмитрия Михайловича продукты питания и необходимые лекарства.

Кое-какие продукты для Карбышева, Новикова, Зусмановича и других больных товарищей, остро нуждавшихся в поправке, передавал через своих друзей старший по кухне Александр Васильев. Кое-что удавалось добыть через организацию польского Красного Креста, которая в это время начала функционировать и получила разрешение оказывать помощь.

Целый месяц наш больной спал, как младенец, по 16–18 часов в сутки. Через полтора месяца он уже ходил по бараку, несколько окреп, флегмоны

зажили и сошли отеки. Теперь он по вечерам, когда в лагере устанавливался относительный покой, охотно рассказывал о своей богатой событиями жизни. Особенно трогали его рассказы о тяжких испытаниях в плену.

Слушая Дмитрия Михайловича, я всегда поражался его спокойствию и мужеству, беззаветной преданности Родине. Не в одном лагере ему пришлось хлебнуть горя: Замостье, Хаммельбург, Флоссенбюрг…

Рассказы Карбышева вызывали у всех слушавших его жгучую ненависть к фашизму, придавали нам силы для борьбы с врагом.

Дмитрий Михайлович был исключительно дисциплинированным пациентом и большим оптимистом. Не раз он говорил мне, когда я ему делал порой болезненные инъекции: „Доктор, колите меня чем хотите и сколько хотите, лишь бы я скорее выздоравливал. Мы должны обязательно встретиться у меня дома, в Москве. Ведь наши бьют немцев на всех фронтах“.

Во время пребывания Карбышева в концлагере Майданек у меня возникла идея изменить ему фамилию, чтобы оградить от новых угроз, издевательств и пыток. Это не представляло трудности, так как каждый день в бараке умирало до трех десятков заключенных. Я бы мог подобрать из числа умирающих русских или украинцев человека подходящего возраста, узнать у него необходимые биографические данные и причины заключения, а после его смерти подать рапорт, указав номер Карбышева. Однако генерал от этого предложения категорически отказался, заявив, что Карбышев всегда был Карбышевым и останется им впредь, что бы ему ни угрожало» [19] .

Капитан А. Д. Мельник был в ревире одновременно с Карбышевым и оставил нам довольно точную картину пережитого:

«…Мы находимся в лагере смерти — Майданеке. Все здесь подчинено единой цели — уничтожению беззащитных людей. Но воля заключенных, их сплоченность и помощь друг другу, поистине самоотверженная работа русских, польских, чешских врачей часто отводят костлявую руку смерти от того или иного человека.

Так получается и с нами. Живу я. Живет „доктор Вова“. Живет генерал Карбышев. Живет поляк, его фамилия Неверли. Быстрее других поправляется „доктор Вова“ — военный врач Владимир Дегтярев. Он воевал, партизанил в Польше, потом был схвачен гитлеровцами и попал в Майданек, пройдя до этого через несколько концлагерей. Плох я, плох Неверли, у которого после тифа началось воспаление легких. Лучше стал чувствовать себя Дмитрий Михайлович Карбышев.

Я уже разговаривал с ним. Сухонький, прозрачный человек с желтой, как пергамент, кожей, с монгольскими чертами лица мало похож на того подвижного, энергичного генерала, которого я видел на маневрах. Только глаза, живые молодые глаза на желтом лице говорят о том, что воля этого человека не сломлена, несмотря на нечеловеческие испытания, которым подвергли его гитлеровцы. Карбышев спросил меня:

— Как здоровье?

— Пока плохо. Но думаю выкарабкаться…

— Надо,

надо. Я вот тоже лежал пластом, а сейчас заметно полегчало…

Мы разговорились. Тихо, чтобы никто не слышал, я сказал:

— А я ведь вас знаю…

— Меня? Каким образом?..

Когда я назвал время и место маневров, на которых видел его, Карбышев оживился:

— Как же, как же, помню! Хорошее было время. Так значит, вы?..

— Капитан Красной Армии.

— Так, так, — задумчиво проговорил генерал, — вот оно что. Ну, что ж, дорогой, надо держаться, во что бы то ни стало держаться. Умереть здесь, сами видите, можно в два счета. А выжить?.. Но нас здесь немало, а это большая сила…

Говорили мы, в сущности, очень немного, но от этого короткого разговора, от спокойного тона Карбышева как-то сразу стало легче на душе. Он протянул мне кусочек хлеба с маргарином.

— Угощайтесь. Чем богат, тем и рад…

— А вы?..

— Я? Мне хватает. Верите же, иначе обижусь!

В конце концов мне пришлось принять от него эту маленькую кроху жизни».

В начале апреля 1944 года началась эвакуация узников Майданека в другие лагеря. Вот как это произошло по свидетельству капитана Мельника:

«…Седьмого апреля Майданек начали внезапно эвакуировать. Ходят слухи, что уже недалеко части Красной Армии, что вблизи лагеря действуют польские партизаны. В этом, пожалуй, есть доля правды, ибо слишком подозрительна та поспешность, с какой эсэсовцы приступили к эвакуации. Через день появились фронтовые гитлеровцы. Они открыли барак и приказали:

— Мертвых в крематорий, живых в вагоны!..

И вот мы опять грузимся в эшелон. В каждый вагон набивают по сотне человек. Нечем дышать, невозможно пошевелиться, а сердце стучит, стучит, словно обращаясь к тем советским солдатам, которые с боями пробиваются к Люблину:

— Где же вы, родные? Опять нас везут и, может быть, на смерть. Спасите!..

Но никто не слышит зова наших сердец. Эшелон спешно погружен, спешно отправлен. Нас везут так, как никогда не возили никакую скотину, и уже невозможно определить, сколько в каждой теплушке сейчас мертвых…

С одним из первых эшелонов был эвакуирован и Карбышев. Хоть он чувствовал себя не лучше, а, наверное, хуже многих других, он душевно ликовал и бодрил всех:

— Придут наши, придут!»

Опять, в который раз, Карбышев отправился в дорогу, в очередной лагерь смерти. Из ставшего прифронтовым Майданека в тыловой Освенцим.

Другое название, иной пейзаж. А суть все та же.

В Майданеке замучили полтора миллиона, в Освенциме — свыше четырех миллионов узников.

Карбышев этих цифр не знал. Он видел замученных, расстрелянных, повешенных. Он видел черный дым крематориев и рвы, наполненные человеческими телами.

Миновав Освенцим, транспорт с заключенными остановился где-то за пределами концлагеря. Ночью состав опять двинули, но, пройдя небольшое расстояние, он застыл на железнодорожной ветке у «платформы смерти» — Биркенау — Освенцим-II. Эсэсовцы, сопровождавшие транспорт, открыли двери вагонов и, поторапливая измученных людей, начали выгрузку. Слышался шум, стоны, лай собак. Опять узников построили в колонну по пять в ряд. Опять подсчет, опять конвой. Карбышева с другими погнали на карантинное поле «А». Он шел из последних сил, но вскоре почувствовал себя плохо, подкашивались ноги. Если бы это заметили эсэсовцы раньше соседей по колонне, его бы, как и других отставших, пристрелили.