Чтение онлайн

Кларина играла, и я слышал, как бьется ее сердце, ощущал ее дыхание. Я видел ее за пианино и уже не опрашивал, как она сюда попала. Внезапно пьеса оборвалась вибрирующим звуком. Наступила тишина – глубокая, зловещая. Я почувствовал, что сейчас что-то произойдет. Дрожь пробежала по телу. Я готов был броситься к окну, просить, чтобы играли дальше но тут искра блеснула в недрах комнаты, и меня ударило в грудь. Как гром среди ясного неба, в ушах хлопнул глухой выстрел, и я еще успел увидеть, как из окна выпрыгнули две фигуры. Потом шпиль на доме закачался и провалился куда-то в пропасть, а я обнял каменную статую, но земля ускользала из-под ног с головокружительной

быстротой.

…Я очнулся вдруг, как будто вынырнул из-под воды. Острый камушек впился мне в щеку, а рот был как будто набит солью. Попробовал шевельнуть языком – не могу. Скосил глаза и увидел красную полоску – она свешивалась у меня изо рта на песок. Она-то меня и держит, как на привязи, решил я и хотел было порвать ее рукой, но попал во что-то мокрое и теплое: кровь!

Вокруг все было как прежде: тот же дом со шпилем, та же каменная женщина, что не хотела меня поддержать, когда я падал, и то же раскрытое окно. Потом подбежал Рыжков, оттащил меня к мотоциклу, уложил в коляску, приговаривая: «Вот идиотство!» Заверещал мотор, начался бесконечно долгий путь, и я то и дело проваливался куда-то в пропасть.

Еще раз я пришел в себя в медчасти, услышал голос командира бригады, он говорил, что меня надо немедленно в госпиталь. Голос полковника Покровского спросил:

– Что говорит врач?

– Говорит, если пуля легкое не задела, не опасно. Хотя черт его знает. Он столько крови потерял.

– Возьмите у меня кровь, – услышал я Рыжкова. «Вот идиотство!» – завертелись в ушах его слова.

…Первое, что я увидел, был потолок со старинной люстрой причудливой формы. Потом – Мария Магдалина, барельеф на стене. Немного повернул голову, и в глазах зарябило – столько веснушек было у девушки в белом халате; она тихонько сидела на стуле и, когда заметила, что я открыл глаза, вздрогнула, как от неожиданности.

– Вы кто? – спросил я.

– Ich verstehe nicht, [1] – ответила девушка.

– А что же вы здесь тогда делаете?

– Ein moment. [2] – Она приложила палец к губам, чтобы я молчал, и заторопилась из комнаты.

Вскоре на пороге появилось еще одно существо, тоже в белом халате, – худенькая, бледная, большеглазая девушка с крепко сжатым ртом. Она как будто была чем-то напугана. Подойдя поближе, она уставилась на меня с любопытством.

И – странное дело – глаза ее изучали меня, будто пытаясь отгадать во мне кого-то другого. Я почти физически ощущал ее взгляд, скользивший по моему лицу, спускавшийся к моей ране – на груди, справа.

Она тоже что-то была не похожа на русскую. И меня вдруг осенило – я в немецком госпитале! Значит, в плен попал! Но тогда почему я в отдельной комнате, да еще в такой роскошной, а не в бараке? Ага, это оттого, что меня взяли как разведчика, хотят подлечить поскорее – и на допрос: «Из какой вы части? Сколько у вас пушек, какого калибра? Каково расположение полков?»

Это какой этаж может быть? Если выпрыгнуть в окно?… Кто-нибудь из наших знает, интересно, где я? Что это за город? Какое сегодня число?

Эти девчонки не скажут, они мне сделали знак молчать, значит, не имеют права со мной говорить!

Тут я снова потерял сознание, а когда пришел в себя, увидел возле кровати старика с бородкой и нашего врача, майора Рудякова.

– Wie f"uhlen sie sich? – мягко спросил старик.

– Как себя чувствуешь? – перевел майор.

И напрасно. Немецкий я штудировал в школе добросовестно.

Прежде чем улыбнуться, как полагается больному, приветствующему врачей, я ответил, что хорошо себя чувствую. Потом повернул голову – посмотреть, что со мной хочет сделать этот старик, – и опятъ увидел девушку с большими глазами – она стояла рядом с ним. Я спросил у майора Рудякова, кто эти люди.

– Успокойся, – ответил тот, – это хозяин дома, профессор Штирер, хирург, знаменит на всю Австрию. А это его внучка, Габриэла.

Профессор что-то сказал внучке. Она вышла.

– Операция будет совсем легкая, – объяснил мне майор. – Да даже не операция, а так – пустяковая процедура. Пуля застряла между ребрами, ты везучий.

– А кто та, другая? – спросил я, потому что вторая девушка тоже была в комнате.

– Сиделка. Работает у профессора.

Тут Габриэла вкатила столик на колесиках, на нем – хирургические инструменты. Наверное, на лице у меня появился протест, потому что профессор, чтобы меня успокоить, стал рассказывать, как во время первой мировой войны он был на фронте и его ранило, а операцию ему делал русский врач. Поэтому сейчас он пустит в ход все свое умение, и мне будет не больно – как молочный зуб вырвать.

Профессор начал снимать повязку с раны. Габриэла хотела было помочь, но тут же отпрянула назад. Я смотрел на ее руки. От кого-то я слышал, что по пальцам можно определить профессию. Ее пальцы показались мне сильными, развитыми: печатает на машинке или играет на пианино? Ответить мне было в той ситуации не под силу. Тогда я принялся разглядывать указательный палец ее правой руки, маленький ноготок с прозрачным круглым кончиком. Она перехватила мой взгляд и, насупясь, спрятала руку за спину.

– Nein, ich werde es nicht aushalten kцnnen! [3] – вырвалось у нее.

– Nu, nu, Model, was ist denn l"as? [4] – удивился профессор.

Она на миг закрыла глаза, как будто у нее закружилась голова, потом послушалась его приказания: взяла тазик и поднесла его к ране. Острая, как удар ножа, боль пронзила меня, потом – «цок!» – что-то стукнуло о дно тазика.

…На другой день я проснулся на рассвете. В комнате, посреди которой я лежал на кровати, было совсем светло. Дверь стояла раскрытой. Где-то по соседству тикали часы, по звуку – большие, из тех, что отмеряют время, чинно покачивая маятником. Я с удивлением заметил Габриэлу: она сидела, положив руки на подоконник, уткнувшись в них головой, как будто ждала кого-то много-много лет и наконец заснула от усталости. По ее позе видно было, что она спит глубоким сном, и я подумал, что, будь я художником, я нарисовал бы ее вот так и подписал бы под картиной: «Ожидание».