Чтение онлайн

Это был теплый августовский вечер. Марко прогуливался по набережной Шпрее, все лето он бездельничал в Берлине, законно отлынивая от любой работы, потому что на отлично сдал все экзамены. Занятия в Академии водного транспорта несильно утруждали его, Марко почти никогда не готовился к зачетам, но его общая успеваемость редко опускалась ниже средних значений. Преподаватели его любили и гордились тем, что курд может изучать непростую программу наравне с этническими немцами, в чем видели и свою собственную заслугу. Марко, по природе конформист, беззубому расизму не препятствовал, чем заслужил всеобщее одобрение.

Марко

рассеянно всматривался в затянутое облаками небо над рекой и недоумевал зачем в такой чудесный вечер Бог застлал горизонт пеленой. Близился закат, стало прохладнее и ветер принес с берега сырость. Марко печально поглядел вслед удаляющемуся течению и увидел девушку, которая неотрывно смотрела на него и даже сквозь него. Позже, спустя много месяцев, он опишет это мгновение: «…как будто солнце встало в сумерках». Палящее солнце своими жгучими руками воспламенило его словно хворост в осеннем лесу и горизонта гаснущий градиент вспыхнул новыми красками.

– Как тебя зовут?

– Нара.

– Это полное имя?

– Для тебя, да.

– А для других?

Она не ответила и улыбаясь, взяла его за руку. Ее черные глаза оттенял матовый блеск, губы едва смыкались и слова было не вымолвить, но не было во всем ее существе тишины и шум мыслей, не облаченный в звуки, герметичным футляром сковывал ее. Нара слишком многое должна была сказать, но ее никто не слушал, особенно Марко. Запертый в своей фантазии как в темнице, ослепленный обожанием словно спицей, он не слышал ее и океан мыслей остался ему неведом, как и сердце той, кому он без лишних условностей вручил свое. Вручил тем августовским вечером, тогда казалось, что навсегда.

Многочисленные флешбэки поглотили разум Марко, он тонул в воспоминаниях и роковое предчувствие неминуемого расставания тяжелым бременем пало ему на грудь. В сбивчивых раздумьях прошли часы, словно пролетели секунды. Зазвонил телефон. Марко медленно взял его с тумбочки и протер потрескавшееся стекло прохладной ладонью.

– Кто это?

– Марко Аюб?

– Да, кто спрашивает?

– Вы знакомы с Нарой Дауле…

– Она моя девушка, – Марко в отчаянии закрыл глаза и бессильно откинулся на плоскую подушку, – что произошло?

Уикенд в Мюнхене оказался для Джуда испытанием. Он планировал поездку еще до вторжения, но стремительная деградация «больного человека Европы» до агрессивного ходячего мертвеца, вынудила Джуда подготовку ускорить. Поэтому за бортом остался Миша, который решил провести лето с матерью в полузабытой краснодарской станице. Зато Глеб и Рита, на которых Беллингем изначально не рассчитывал, сориентировались мгновенно. Все трое до последнего не верили, что затея удастся, пока седьмого мая не прибыли в национальный аэропорт имени Франца-Йозефа Штрауса.

Было холодно и мокро, по углам жались тени, а стекла иллюминаторов проливали моросящие слезы. Самолет приземлился, но пассажиров долго томили в салоне. Некоторые стояли пригнувшись, разглядывая сумки друг друга на багажных полках, кто-то беспредметно спорил с погрустневшими бортпроводниками, но большинство тихо отмалчивалось, сидя в своих удобных креслах и не прилагая никаких усилий, чтобы наконец выбраться на волю.

Джуд успел заснуть, проснуться и вновь некрепко задремать, сжимая в руке тонкие лайковые перчатки. Глеб и Рита увлеченно разговаривали облокотившись друг о

друга, отпуская редкие смешки в адрес своего соседа.

– Может убьем его? Во сне?

– А он разве уже не умер?

Как правило, влюбленным отказывает остроумие, Рита и Глеб не стали исключением. И встречали они шутки друг друга почти истерическим хохотом.

– Вас бы кто-нибудь прибил…Я вообще то сплю!

– Рит, кажется, Иуда хочет спать.

– В Аду выспится!

Вновь звенящий смех. Джуд всегда с нескрываемым презрением относился к влюбленным парочкам, но эту он не любил даже чересчур интенсивно. Такое яркое проявление чувств, будило в нем ненависть, смешанную с завистью, в которой он никогда не признавался и победить ее не мог.

– Знаете, что хуже, чем рак простаты?

– Тебе виднее, Джуд.

– Слушать ваш умственно-отсталый треп.

– Так это можно исправить.

– Как? Языки вам бритвой полоснуть?

– Заплатить! Тридцать сребреников и тишина тебе гарантирована. Хотя заснешь ли ты после такого…?

Обреченный на принудительное бодрствование, Джуд задумался о многострадальном Мише, которого оставил в смешанных чувствах и мысленно к нему возвращался на протяжении всей поездки.

Станица Павликовская, место, где Миша вырос и из которого отчаянно хотел бежать большую часть жизни, обычно вызывала у приезжих очень противоречивые впечатления.

С одной стороны, пасторальные пейзажи оазиса посреди пустыни и едва уловимый вайб давно канувших в лету казацких поселений навевали лирическое или даже слегка приглушенно-романтическое настроение. С другой стороны, пресловутая пастораль исчерпывалась беспечным ощущением первозданной жизни сельчанина и редкими для этих мест садиками в противовес огородам, которые кормили жителей окрестных деревень. Альпийских лугов и миловидных пастушек в станице не водилось совсем, зато водились откормленные на выброшенных харчах мухи и комары, которые едва ли не лопались, присосавшись к полнокровным шеям и лопаткам местных тружеников агросектора. Было нестерпимо жарко днем, пронзительно холодно по вечерам и скучно (отдельная категория бытования) в любое другое время суток.

Аномальную для Краснодарского края погоду все давно привыкли считать божьим наказанием за дурные нравы, а дурные нравы объясняли, как водится, первородным грехом, который никакая, даже самая беспощадная епитимья исцелить не может, а значит и пытаться не стоит. Никто и не пытался, поэтому в 2002 году станицу истерзала мини-эпидемия СПИДа и какой-то неожиданно агрессивной формы герпеса.

Многие уехали и многие умерли. Часть спилась, некоторые прагматично на этом наживались, но распорядиться нажитым не умели, поэтому c трудом добытые профиты растворились в этиловом спирте, как и надежды кустарных промышленников выбраться из Павликовской. Печальное восклицание «Не судьба!» превратилось в своеобразный лозунг станичных, которым гордились, но не любили. Как, в общем, гордились и не любили саму станицу Павликовскую. За что гордились? Проще сказать за что не любили. Миша ее ненавидел. Он резонно замечал, что единственное преимущество станицы по сравнению с Преисподней состоит в том, что из станицы все-таки можно выбраться. Вооруженный таким суждением, Бозман вернулся в альма-матер, вернулся к матери и рассчитывал забрать ее с собой в Москву, но его планам так не суждено было сбыться.