Чтение онлайн

– Нет, – Глеб сел на табуретку и закатил рукава фланелевой рубашки, обнажив болезненного оттенка запястья с продольными шрамами по бокам.

«Манипулятор», – Беньямин Алексеевич раздраженно поправил очки и сухо глотнув, продолжил:

– Глеб, у тебя было много шансов, и ты ими не воспользовался.

– Меня отчисляют?

– Боюсь, что так. Ты вел себя неосмотрительно, и я тебя неоднократно предупреждал, что такое поведение не останется без последствий.

– Почему Вы мне об этом говорите?

Профессор нахмурился и вновь поправил очки на переносице.

– Я твой

преподаватель и…

– Насколько я знаю, этим занимается деканат.

– Я, да будет тебе известно…

– Зачем Вы мне это говорите?

Глеб настойчиво смотрел в глаза своему экзекутору и тому от неловкости краска бросилась в лицо. «До чего же противный, хмырь!», – Беньямин Алексеевич нетерпеливо заелозил в кресле, отыскивая правильный ответ.

– Глеб, ты умный парень, незаурядный…

– Давайте ближе к делу.

– Я хочу тебе помочь. Ты наверняка смотришь новости и знаешь, что наша страна столкнулась с серьезными испытаниями и…Чему ты смеешься?

Глеб не смеялся, он вообще редко смеялся в последнее время. Но его, словно выточенное из камня лицо, действительно посетила легкая ухмылка, которую он даже не пытался скрыть.

– Хотите отправить меня на фронт?

– Хочу предложить альтернативу отчислению. Место твое мы сохраним, доучишься, когда вернешься. Поверь, военкомат так нежничать с тобой не станет.

– А вы значит нежничаете?

– Я гарантирую, что, когда вернешься, получишь диплом. Сам подумай, тебя в любом случае примут, только с волчьим билетом и без перспектив…

– Перспектив? – враждебность Глеба стала чуть отчетливей – А вам то с этого что?

Беньямин Алексеевич довольно плюхнулся на спинку кресла и беспечно шевельнув плечами, добавил:

– Чистая совесть.

– Я подумаю.

Кулусевски поднялся, чтобы уйти, но возле двери остановился и обернулся к профессору.

– Я слышал, что ваш сын получил хорватское гражданство…

– Он занят на международном проекте, это было требование компании.

– И его жена? И пятилетний ребенок? Какие нынче суровые нравы в IT секторе, не позавидуешь.

Беньямин Алексеевич ничего не ответил и только поджал губы. Глеб это заметил и тихо прикрыл за собой дверь, на его зачерствелом лице блеснула все та же ухмылка.

– Надеюсь тебя пристрелят, – еле слышно прошептал профессор и продолжил, громко чавкая, давиться копченой индейкой и переваренным рисом. Аппетит был испорчен.

Причина, которая вот уже как два месяца гнетущим грузом висела на сердце у Глеба, там и зародилась. И у нее было имя – Рита Буч, по прозвищу «Дочь Мясника».

Рита среди однокурсников заслужила дурную славу, не в малой степени из-за своего отца, подполковника Андрея Буча. Андрей Викторович часто светился в медиа и зарекомендовал себя как человек жестокий, беспринципный и немного сумасшедший. Особенно всем запомнились нечаянно брошенные слова подполковника во время разгона очередного антиправительственного митинга. Он призывал «стереть» протестующих и «нарожать новых», потому что «тухлятину надо выбрасывать и не есть». А закончил он духоподъемным:

«…так мой дед жил, так внуки мои жить будут».

С тех пор за папой Риты закрепилось клеймо «мясника», скорее как дань его гастрономическими предпочтениям, нежели гражданским убеждениям. Чего не скажешь о самой Рите, которая не раз демонстрировала свою исключительную беспощадность. Впрочем, эту точку зрения разделяли только мужчины ее окружавшие, за исключением Глеба. Его чувства к Рите были настолько объемными и всепоглощающими, что в конце концов поглотили и его самого.

Каждый день Глеб встречал свою возлюбленную возле подъезда. В глупой шапке, которая едва налезала ему на лоб и больше напоминала ермолку, он стоял весь продрогший, он ждал, и она непременно приходила. Три месяца ненатурального, почти лубочного счастья они пережили вместе, а затем наступило лето и все изменилось. Подъезд был тот же, тот же взгляд аквамариновых глаз и измученные псориазом щеки, но румянца в них не было, а радость встречи сменилась пошлой игривостью. Но взаимное мучение длилось, пока не вмешался всесильный случай и ширма натянутого на воспоминания благополучия, не одернулась окончательно.

Глеб увлекался литографией. По субботам он приходил в небольшую мастерскую, неподалёку от своего дома, запирался там на несколько часов, словно пригвождая свои запястья к станку. Мастерская принадлежала его отцу, и отчасти именно она повлияла на решение Кулусевски остаться в Москве. Он любил это место, но по иронии судьбы, связал с ним одно из своих худших воспоминаний.

В тот день было холодно, в мастерской отопления не было, а обогреватель Глеб принести забыл. Он стоял подле станка, закутавшись в два пледа, его голову прикрывала шапка, о чем-то задумавшись, он шлифовал камень, когда дверь распахнулась и вместе с пронзительным ветром в помещение вошла Рита.

– Я принесла тебе краску.

– Кажется, я просил тебя купить тушь…

– Тушь я тоже купила, – Рита печально оглядела сгорбленную фигуру Кулусевски и внезапно, ощутила к нему жалость, смешанную с волнением и даже страхом. Тогда она еще не вполне понимала почему, хотя интуиция ей об этом отчаянно рапортовала, подбрасывая улику за уликой, но все без исключения косвенные.

– А еще я просил тебя не брать мои ключи.

– Ты злишься?

– Я не хочу на тебя злиться, я просто хочу прояснить…

– На людей злятся, это нормально, Глеб. Если злишься, значит человек тебе не безразличен.

– Ты мне не безразлична.

– Правда? Тогда что ты здесь делаешь?

– Раньше тебя это не волновало.

– Раньше ты просто занимался тем, что любишь, сейчас ты здесь прячешься.

Глеб с остервенением, которого не ожидаешь на таком бесстрастном белом лице, взглянул на Риту. Она ответила тем же.

– Продолжай.

– Мне больше сказать нечего.

– Продолжай!

Рита испуганно отшатнулась и рефлекторно двинулась к выходу, но быстро себя одернула: «Надо решить все здесь и сейчас!». Он подошла к Глебу почти вплотную, так близко, что ощутила на себе его горячее дыхание.