Фосфор
Шрифт:
— Что? — Фанни поднимает голову. — Что ты тут такое несешь? Люди туда поднимаются наверх, чтобы их зарезали?
— Конечно, это ведь лучше, чем умереть как букашка, да еще невесть где.
Но врать я никогда не умел. Фанни это ясно с первого взгляда.
— Идиот, — говорит она и ударяет меня в грудь, а я хватаю ее и мы снова целуемся, но Фанни почти сразу отстраняется.
— Ты когда-нибудь видел покойника?
Невероятно! Она словно очнулась ото сна!
— Разумеется, через стекло в темном подвале, в больнице. — И я изображаю когти Носферату, подняв руки над головой Фанни. Ноль реакции.
—
— Как тебе сказать — он уже был довольно мертвым. Я не знал, что можно выглядеть настолько мертвым, он же скорее походил на какой-нибудь выброшенный предмет. Выпотрошенный. Пустой. А главное зеленый. Я с ним встречался при жизни. Но мертвецом я еле узнал. А ты?
У меня возникает странное впечатление: чем больше мы пьем, тем трезвее становимся.
— В прошлом году. Мы с приятелями отправились в Мазурмо. С палатками, на велосипедах. Среди нас был один, который кое-что в походах смыслил, где можно лагерь разбить и так далее. Но через неделю я смылась, потому что мой парень только и хотел трахаться, как, впрочем, и остальные кретины. Меня это основательно доставало, потому что все они как зацикленные болтались без дела, только об этом и думали, а потом еще и лучший друг моего парня попытался залезть на меня ночью, в палатке. Вот тогда-то я и решила: все, хватит. Проколола им шины на велосипедах и смоталась. Потом и мой велосипед сломался, и я уже не знала, где вообще нахожусь. В самом сердце одиночества. И вокруг сущая пустошь. Ни одной деревни в пределах видимости. Только тропинки, вспаханные поля и деревья. Я так злилась, что даже не боялась при мысли, что могу никогда оттуда не выбраться. Просто шла и шла из чистой ненависти к моему парню и его мерзким друзьям, но сердиться я долго тоже не смогла, потому что вокруг было так красиво. После долгого, засушливого лета все выглядело таким мирным, и с полей уже был собран весь урожай, они стояли бурые, пустые, тихие. Такого потрясающего лета я никогда раньше не видела.
Фанни говорит, а передо мной встают пейзажи, мои собственные пейзажи; деревья, тропы, даже земля, и трава, и ручей, будто во мне сидит рисовальщик и все, о чем бы она ни рассказывала, переносит на некий холст. Пейзажи со старыми деревьями и вспаханными полями, жуками в зарослях вдоль тропинок и безмолвными облаками, повисшими в небе. И пейзажи эти следуют друг за другом, как следуют друг за другом слова Фанни. Не накладываются друг на друга и не сменяются, а плавно переходят из одного в другой. Как будто сам побывал в тех местах, я плыву в их потоке, завороженный ее словами, и киваю, осознавая их смысл, пока незаметно мои картины связуются с историей Фанни.
— А потом я набрела на хибару, хотела осмотреть ее, потому что мне хотелось знать, что это за хибара. Она была кое-как сколочена из досок, полуразвалившаяся, с дверью, уже висевшей на одной петле, и стояла прямо на поле. Весь день я не видела ничего, кроме деревьев, полей и неба, поэтому перебралась через маленький ручей, протиснулась сквозь какие-то молодые деревца, и вот тогда впервые у меня возникло странное ощущение. Такое, знаешь, как бывает, когда музыка в фильме вдруг звучит угрожающе, и кажется, будто солнце исчезло. Мне вдруг стало страшно, и по всему телу побежали мурашки. В
Но я хотела узнать, что там. Она была такой маленькой, что мы с тобой вдвоем не смогли бы даже толком в ней поместиться. Я стояла в дверях и вглядывалась в темноту очень долго, до тех пор, пока не смогла рассмотреть голову. Он походил на белый камень. Лежал весь скрюченный, а я стояла у двери, почти касаясь его ног. А он просто лежал передо мной, совсем тощий и белый. Тут страх у меня пропал. И солнце снова появилось — так мне во всяком случае показалось. Передо мной лежал бедолага, который заполз в эту хибару и умер там в полном одиночестве. От него и запаха-то никакого не было. Мне показалось, он успел уже немного высохнуть.
Но чего я никогда не забуду — это страх, который тогда испытала, и ощущение, что музыка становится тяжелой, или обрывается, потому что все время в моей голове звучала такая светлая музыка, грустная, но приятная, и ведь я еще не совсем успокоилась. Но там, у хижины, она прекратилась, будто всю музыку ветром сдуло. Что он лежал внутри мертвый, уже не казалось таким ужасным. Он был просто частичкой лета. Теперь и я знаю, почему говорят: «Я видел смерть». Не просто какого-нибудь покойника. Саму смерть. Потому что смерть всегда одинакова. Всегда выглядит одинаково.
— А потом? — Я протягиваю ей стакан. Пей, девочка. Вино прогоняет смерть. — Как ты оттуда выбралась?
— Позже я вышла на проезжую дорогу и по ней добралась до ближайшей железнодорожной станции, а оттуда уже домой. Мне для этого полтора дня потребовалось, чтобы снова домой добраться. И от парня своего я избавилась. Да мне и плевать было. Но представь себе, он ни разу с тех пор так и не позвонил. Вот ублюдок. Надеюсь только, что пару дней он ходил под себя от страха, что со мной что-нибудь случилось. Ублюдок, каких мало.
— Может, он просто утонул?
— Нет, я видела его на одной вечеринке и прожгла ему сигаретой две дырки в его дурацкой индейской куртке.
Я встаю, закуриваю и протягиваю сигарету Фанни. В кухню заходит Шон. Заглядывает в холодильник и берет полупустую бутылку фанты. Из комнаты доносится смех, и Шон торопится назад.
— Хочешь еще музыку послушать? — спрашиваю я Фанни.
— Хм-м.
Микро навалил нам целую гору кассет. Я беру красную. Некоторое время слышатся шипение и писк, затем по комнате разливаются ритмичные вибрирующие звуки, и я невольно вслушиваюсь в эту странную, парящую мелодию и то, как она незаметно распространяется по кухне. Так, наверное, звучит северное сияние. Кстати, надо занести его в список того, что мне непременно нужно увидеть за свою недолгую жизнь. В самое начало списка. Парящие вспышки фосфоресцирующего света в ледяной северной ночи.
— Ну и как? Иногда еще об этом вспоминаешь?
— Не-а. Я только иногда думаю о том, какой страх я испытала перед тем, как увидела его, и о том, как страх улетучился, когда я подошла вплотную. Вот об этом я иногда думаю. Возможно потому, что перед тем как встретиться со смертью, снова обретаешь покой. Я хочу сказать, в смерти ведь тоже есть свои преимущества, когда видишь ее прямо перед собой. Тогда все становится просто и равнозначно.
38. Луна. Ягоды