Форрест Гамп
Шрифт:
А шут говорит:
— Нет, одеяло сохранил, а то пришлось бы со стыда сгореть.
В общем, вся эта хрень продолжается, а потом шут говорит:
— В такую ночь от холода мы все с ума сойдем.
И здесь этот шут оказался прав.
Как раз в этот момент я должен был войти в шалаш с факелом, который профессор Квакенбуш позаимствовал на театральном факультете. Шут восклицает:
— Смотри-ка! Там какой-то свет маячит!
Профессор Квакенбуш поджег мой фонарь, и я двинулся через комнату в шалаш.
— Это нечистая сила Флибберт-и-Джибберт! —
— Кто это? — спрашивает король.
А я отвечаю:
— Кто вы такой? Как вас зовут?
Безумец Том говорит, что он просто:
— Бедный Том. Он ест лягушек-квакушек, жаб, головастиков, ящериц полевых и водяных, — и прочую чушь, а мне полагается внезапно узнать короля и сказать:
— В какой компании вы, Государь!
А безумец Том отвечает:
— Ведь князь потемок — тоже дворянин. Модо зовут его и Маху.
Ветряная машина заработала на полную катушку, и мне кажется, что профессор Квакенбуш, когда сооружал клетку, просто не рассчитал, что я ростом шесть футов шесть дюймов, и языки пламени от факела начали лизать крышу.
Ну, Тому полагалось сказать:
— Бедный Том озяб!
Но вместо этого он сказал:
— Осторожнее с огнем!
Я посмотрел в книгу, чтобы найти соответствующую строку, а Элмер Харрингтон Третий тоже мне говорит:
— Осторожнее с факелом, идиот!
А я ему говорю:
— Наконец-то хоть раз в жизни не я идиот, а ТЫ! — и тут внезапно крыша шалаша вспыхнула, и парик безумца Тома тоже.
Кто-то закричал:
— Выключите же эту дурацкую машину! Но было слишком поздно — зал вспыхнул!
Том начал вопить и орать, король Лир схватил свой цилиндр и натянул его на голову Тома, чтобы погасить огонь. Народ начал прыгать, вопить, чертыхаться, а девушка, игравшая шута, впала в истерику, и начала кричать:
— Мы все погибнем!
И некоторое время казалось, что так все и будет.
Я обернулся — черт побери, и моя накидка тоже горела, и тогда я распахнул окно, схватил шутиху поперек туловища и прыгнул вниз. Мы были на втором этаже, и внизу были кусты, зато было как раз время обеда, и по площади слонялись сотни студентов. И тут появляемся мы, в дыму и пламени!
Из открытого окна аудитории вываливались клубы черного дыма, и оттуда внезапно появился профессор Квакенбуш, весь покрытый копотью. Он яростно размахивал руками.
— Гамп, идиот трахнутый, ты просто козел! Ты мне за это заплатишь!
Шутиха каталась по земле и вопила, ломая руки — но на самом-то деле с ней было все в порядке. И тогда я рванул — прямо через площадь, изо всех сил, а горящая накидка развевалась за моими плечами. Так, не останавливаясь, я добежал до самого дома, и когда я ворвался в нашу квартиру, Дженни воскликнула:
— Форрест, ну как? Наверно, это было просто великолепно! — Тут у нее лицо как-то странно переменилось?
— Слушай, кажется, от тебя пахнет паленым! — сказала она.
— Да, длинная история, — ответил я.
В общем, после этого случая я больше
В этот время случилось нечто важное для меня. Как-то вечером, после первого отделения в клубе, наш барабанщик, Мози, отвел меня в сторонку и тихо так говорит:
— Форрест, ты отличный парень, и хорошо играешь, но мне хочется, чтобы ты попробовал кое-что, отчего ты будешь играть еще лучше.
Я спросил, что это такое, и Мози ответил:
— Вот, — и дал мне маленькую сигарету. Я сказал ему, что не курю, но все равно благодарен ему за заботу, а Мози сказал:
— Это не обычная сигарета, Форрест. В ней есть кое-что, и это поможет тебе расширить горизонты сознания.
Я сказал Мози, что вовсе не хочу расширять свои горизонты. Но он продолжал настаивать.
— Ты только попробуй, — говорил он. С минуту подумав, я решил, что одна сигарета не повредит, и закурил.
Должен вам сказать вот что: мои горизонты действительно расширились.
Мне показалось, что все как-то замедлилось, и окрасилось в розовые тона. В тот вечер я играл, как никогда в жизни. Мне казалось, что я слышу все ноты в сто раз отчетливей, чем раньше. Потом Мози подошел ко мне и сказал:
— Форрест, если ты считаешь, что это ХОРОШО, ты ошибаешься. Попробуй эту сигарету, когда будешь трахаться!
Так я и сделал, и тут он тоже оказался прав. Ну, я накупил на свои деньги порядочно этой травки, и потреблял ее каждый день. Но главное, от нее я становился еще глупее. Теперь я каждое утро просыпался, закуривал один из этих джойнтов, как они их называли, и просто лежал так до вечера, когда нужно было играть. Дженни некоторое время ничего не говорила мне, потому что она и сама время от времени покуривала, но как-то она мне сказала:
— Форрест, тебе не кажется, что ты куришь слишком много травки?
— Нет, — отвечаю я. — А сколько это — слишком много?
— Вот сколько ты куришь, это и есть слишком много, — отвечала она.
Но я не хотел бросать. Каким-то образом это помогало мне избавится от всех тревог, хотя в то время их и так было не слишком много. В перерывах между отделениями я выходил на улицу и смотрел на звезды. А если звезд не было, я все равно смотрел на небо, и однажды Дженни тоже вышла наружу и обнаружила, что я смотрю на дождь.