Формула счастья
Шрифт:
Ее последние слова, вызвали нечто вроде кошмарной галлюцинации. Я сидел напротив этой маленькой, почти сорокалетней женщины с увядшими чертами лица и безжизненным застывшим взглядом, а как будто бы видел в ней образ всей нашей человеческой цивилизации… страдающей чувством собственной неполноценности.
Она наблюдала за мной с вялой улыбкой.
— Убийство Фаулера и Штейна очень негативно отразилось на сознании людей здесь, — сказала она приглушенно. — Оно их озлобило, но только против юсов! «Вот до чего они нас довели», — так сейчас думают все. Как будто и не хотят узнать, кто же настоящий убийца. Более того: склонны даже проявить к нему сочувствие — он ведь один из них. И он ведь человек. — Одеста задумчиво потерла лоб. — Вон
К сожалению, она в значительной мере была вправе так говорить, может быть, поэтому и моя реплика вышла такой язвительной:
— Надеюсь, что вместе со своими прогнозами, ты предложишь какой-нибудь выход, чтобы они не сбылись.
— Такой выход уже предложен! — торжественно сообщила она. — Самими юсами!
— Ты говоришь о переселении?
–
— Да! Именно оно даст нам возможность положить начало переменам в себе.
— Но в каком направлении?
— Необходима просветительская работа, Тервел! — Одеста говорила со все большим вдохновением. — А ее можно было бы развернуть тут, в непосредственной близости к юсам. Люди должны привыкнуть к ним. Успокоиться. Примириться, но не в худшем смысле. Речь идет о разумном, достойном смирении перед действительностью такой, какая она есть. — Она решительно подняла голову. — Я не буду возвращаться на Землю. Останусь тут навсегда среди переселенцев, буду помогать им, чем могу. И вместе с ними буду стремиться к новой для нас душевной гармонии! А за тридцать лет на Эйрене появятся новые поколения людей.
— Ясно, ясно! — не выдержал я. — И эти поколения, уже совсем смирившиеся с юсианской действительностью, возвратятся на Землю. И как тысячи убежденных миссионеров начнут распространять среди обоих собратьев чудотворное учение об упомянутой душевной гармонии. И человечество мало-помалу придет к Великой эре своего полного успокоения…
Одеста не почувствовала иронии в моих словах, настолько она была во власти своих просветительских идей:. — Именно так! Полное успокоение! Только после него. начнется наш истинный взлет. А наше настоящее… — лицо? ее снова померкло, — оно неопровержимо доказывает, что i переселение не только необходимо, но и совершенно неотложно. Но эти отвратительные убийства могут его затор-мозить. Да и юсы, кажется, не проявляют достаточной настойчивости.
Потом, помолчав несколько мгновений, она резко указала на небольшой диск, вставленный в стену над диваном.
— Иногда мне хочется выдернуть его и поговорить с ними! Откровенно!
Я с удивлением посмотрел на диск. Я уже раньше видел много похожих на этот — слегка выпуклых, раскрашенных в яркие кричащие цвета, разбросанных повсюду на базе. Они были и в коридорах, и в моей квартире, и в столовой, и в кабинете Ларсена, и даже в раздевалке плавательного бассейна, поэтому я предположил, что они обслуживают внутренние коммуникации. И явно ошибался.
— Как? Неужели ты еще не знаешь? — угадала мое состояние Одеста. — Да, эти диски… они, ну назовем их юси-анскими телефонными аппаратами. Достаточно потянуть какой-нибудь из них немного вперед, и оттуда сейчас же послышится голос дежурного «телефониста».
— И вы часто их используете?
— Исключительно редко, и то только Ларсен. А юсы к нам по ним не обращались до сих пор ни разу. Когда необходимо что-либо нам передать, они пользуются письменной связью, причем тексты сообщений обычно составляются еще на Земле, как, например, о твоем приезде.
— А что ты имеешь в виду под «исключительно редко»?
— Только два раза. Первый был по настоянию Вернье.
Прежде чем задать следующий вопрос я глубоко вздохнул:
— Есть ли какой-либо способ узнать, не пользовался ли кто-нибудь «телефонной» связью тайно?
— Но кто мог это сделать! — воскликнула Одеста и впервые за этот вечер я уловил в ее голосе фальшивые нотки. — Да и почему тайно?
— И все же? — настаивал я.
— Нет. Невозможно узнать. Только если сами юсы его выдадут.
— Скажи мне, Одеста, — я посмотрел ей прямо в глаза, — возможно ли, что двадцать шестого Фаулер и Штейн шли не в сторону Дефрактора, а к юсианской базе?
Выражение ее лица не изменилось.
— Едва ли, — ответила она. — У нас есть инструкция не вступать в прямые отношения с юсами, и мы все ее охотно выполняем.
— Да, вот и очередной парадокс! Ведь вы находитесь здесь с прямо противоположной целью…
— Для этой цели, Тервел, будут посланы другие, специально обученные люди. Точка зрения Земли такова, что пока заселение не произойдет, мы не можем позволить им узнать нас слишком близко… Да и потом тоже. Это слишком большой риск.
Ее объяснение относилось к типу тех, которые порождают необходимость многих других объяснений, но что-то в ее взгляде мне подсказывало, что далее наш разговор ничего не прояснит и вообще бесполезен. Поэтому я его прекратил.
Мы вышли из гостиной и стали подниматься по лестнице. Перед дверью своей квартиры она попросила меня подождать, вошла внутрь и вскоре вернулась с обещанным журналом-алиби в руке. Она подала мне его, а уголки ее губ поднялись вверх, сложившись в слабую, как будто виноватую улыбку. На мгновение мне показалось, что Одеста Го-мес не напрасно чувствует себя виноватой.
Глава пятнадцатая
После завтрака, прошедшего в напряженной атмосфере предрассветных часов, я прислушался к тонкому слабому Голосу разума и поспешил уйти от своих безмолвных сотрапезников. Заперся наверху, в своей квартире. Внимательно припомнил все детали своего поведения за столом и пришел к категорическому заключению, что оно было безукоризненным. И что ушел я в последний благоприятный момент. В голове у меня гудело, словно работала бетономешалка. Или это был мой пульс? Не знаю. Во всяком случае шум путал мои мысли. Я не мог сосредоточиться в нужной степени. А как трудно человеку сдерживать свои хорошие чувства! Даже, когда ему известно, что они вызваны искусственно. Дружелюбие, любовь, радость, смех распирали мою грудь. Я задыхался от них. Мне было ясно, что я закричу, если не буду постоянно сжимать зубы. Время от времени я делал это слишком сильно, и они тихонько поскрипывали. Было мучительно: ведь жаль, что вся эта возвышенность души так и погибнет во мне неразделенной? И я расходую столько сил только на то, чтобы заглушить ее стремление проявиться?
Занавески на окнах светлели, терялся их красноватый оттенок — где-то там на западе тонул усталый лик Шидек-са. А на востоке триумфально вставал Ридон. Удивительная, бесконечная гонка солнц!.. Сейчас на улице, наверное, начинается белый хрустальный дождь. Я напрягся, чтобы услышать его звук… Сейчас лес, вероятно, стал серебряным. Я попытался представить его в своем воображении… Сейчас поле, вероятно, превращается в изумрудную бесконечность…Я мечтал слиться с его волнующей энергией.
Я вздрогнул — рука сама протянулась, чтобы отдернуть занавески. Но не будем их отдергивать! А я займусь… Чем? Нужно, заняться чем-то будничным, но так, чтобы сосредоточить на этом все свое внимание. Самое важное — превозмочь первые приступы, как сказал мне кто-то, кажется, Одеста. Потом будет значительно легче.