Федор Волков
Шрифт:
— Вот на! — удивился архиерей. — Егда же тя умудрил господь на сие?
— С измладости талан имею, владыко, — скромно заметил дьякон. — Чай, помните в бурсе костромской, вы Иосифа Прекрасного справляли, а я любострастную жену Пентефрия? Еще подрались мы в те поры, и ваше преосвященство весь вечер нюнить изволили…
— Да, да, да, — закивал клобуком, вздыхая, архиерей. — Млады мы тогда были, дьяче. Шибко привержены к комедийным и иным утехам. Токмо помнится, ты наипаче к нечистым тяготение имел? А?
— Истинно глаголите, владыко. С нечистыми дружен был, в рассуждении кумедии…
— Да,
— А ничуть, владыко. Трудность невелика, знай меха накачивай.
Окружающие засмеялись, засмеялся и архиерей.
— Ну, благослови тебя бог, старче. Гряди ко исполнению должности своей.
Заштатный дьякон, с сознанием своего превосходства, гордо окинул всех взглядом и неторопливо полез к себе за скалу.
Прибыл толстый, большой и громоздкий ярославский воевода Бобрищев-Пушкин, а с ним целый штат приближенных.
Неожиданно раздались торжественные звуки органа. Этого как будто никто не ожидал. Все вздрогнули, притихли, затаили дыхание. Где-то далеко послышались перекликающиеся трубы. «Комедия о покаянии грешного человека» началась. Представление шло без перерыва при благоговейном, несколько трусливом молчании смотрителей.
Многие старцы плакали. Прослезился неоднократно и преосвященный. Он несколько раз в течение действа привставал со своего седалища, пугаясь воя нечистых.
Дьякон просверлил пальцем дырочку в холщевой скале и в свободное от мехов время наблюдал за смотрителями, так как самого действа ему все равно было не видно.
Когда архиерей трусил нечистых, дьякон злорадно бормотал:
— Ага! Спужался, греховодник старый! Пожди, вот ужо они тебя…
Представление длилось не менее двух часов. Кончилось оно чинно, исподволь, без сутолоки и недоразумений. Просто сцена опустела, музыка замерла, свет притемнился. Как будто ничего и не было.
Все сидели в молчании и не хотели верить, что все уже кончилось. Не хотелось уходить. А може еще что будет?
О. Иринарх, пошептавшись с архиереем, обратился к смотрителям:
— Конец, и богу слава. Плескать в ладоши разрешается.
Комедийная хоромина задрожала от дружных хлопков. Многие, вероятно, проделывали это впервые в жизни.
— Идите с миром, православные, — выпроваживал архимандрит смотрителей, — боле не будет ничего, до другого раза.
Смотрители начали выходить из хоромины. Звонари с соборной колокольни, увидав высыпавшую толпу, решили, что сейчас появится преосвященный, и радостно затрезвонили во все. Однако архиерей и не думал трогаться с места. Собравшаяся вокруг него и воеводы группа местной знати обсуждала событие.
— Ай-ай-ай!.. Колико жалостно и колико назидательно… — говорил преосвященный, сокрушенно покачивая головой. — Весьма достохвально, отец архимандрит… Прими благословение мое…
О. Иринарх, счастливый, облобызал руку пастыря.
— Полезное дело и того… дело полезное… и того… весьма полезное, — с трудом преодолевая одышку, пыхтел толстый воевода.
— Нарочито искусно слажено все действо, без погрешения противу правил декламаторских, — хвалил и помещик Майков.
О. Иринарх признался, что успеху комедии
— По маломощности и слабости академии, еще не окрепшей, — добавил он в свое оправдание.
И архиерей и воевода были несколько удивлены таким сообщением.
— Понеже ко отправлению действ комедийных особые таланты потребны, коими от бога не все семинаристы наделены, ко прискорбию, — вздыхал о. Иринарх.
— Вот на! — вырвалось у архиерея. — Како же обретошася таланты отныне у людей с воли, лишенных света просвещения?
— Произволением божиим, владыко, полагаю, — разъяснял архимандрит. — Ко всему оному, робята сии имеют нарочитую приверженность к лицедейству. Паки и опыт некакий, сноровку, приобретенную от допрежь бывых комедийных отправлений в сарае волковском… Також и в покоях купца Григория Серова, сродственника их.
— Того… удивления достойно, — сопел воевода. — Как? Дети купецкие и того? Кто еще там? Народ простой? Малограмотный и того… темный?… Заслуживает отмеченным быти…
— Не во всем точно, глубокочтимейший Михайло Андреич, — заговорил спешно о. Иринарх. — Братья Волковы не лишены света просвещения. Они, кажись, все посещали нашу академию своекоштными. Старший, Федор, окромя того, проходил славную Московскую Заиконоспасскую академию, довершал науку в Санкт-Петербурге, отменно маракует по-латыни и немецкому, обладает нарочитыми знаниями и талантами. Двое или трое из его работников понаторели вокруг братьев. Також в дело с пользою употребляемы быть могут. Иконников, бывый семинарист, за отсутствием духовной дьяческой ваканции, ноне иконописным делом займается, сидельцем состоит в иконной лавке дяди своего, вам известного. Також и по першпективному письму добре маракует. Сие сооружение в живописной части — дело рук его. Шумской, что Вельзевула отправлял, книгочей и искусник по волосяной части, ибо по рукомеслу есть брадобрей.
— Да сколько ж оных ненашенских персон у тебя, архимандрит? — спросил преосвященный.
— Да персон до семи будет, владыко. Половина с с залищком из оных могут почитаться нашинскими, по сопричастности их к академии нашей.
— Тогда допустимо… невозбранно, архимандрит, — согласился архиерей.
Федор Волков, дожидавшийся за своим прикрытием, когда уйдут собеседники, хотел незаметно проскользнуть сторонкой. О. Иринарх перехватил его и под руку подвел к начальствующим особам.
— Вот оный Федор Григорьевич Волков. Рука моя правая в день нонешний. Своими талантами мусикийными и иными отменно содействовал благолепию комедии отправленной.
Начальство благосклонно познакомилось с молодым купцом. Его подробно расспрашивали о Петербурге, о тамошних комедийных делах, о его намерениях в будущем.
Федор признался, что имеет нарочитое пристроение к театру и намерен дело сие не оставлять.
Помещик Майков отвел его в сторону, познакомил с дочерьми и племянницей. Пригласил Федора навестить в своей усадьбе.
— Дабы побеседовать без помехи о предметах, равно интересующих нас обоих, — многозначительно подчеркнул помещик.