Чтение онлайн

Девицы завизжали, захихикали, начали кидать в «обидчика» щепочками. Парни загоготали… Шумский быстро и ловко подбирал давно знакомые присловья, вспоминая раньше заученное, фантазировал сразу «из головы», не умолкал ни на секунду, чтобы дать возможность комедиантам подготовиться:

«Коль собрались — ждите череду, Не молотите языками лебеду, Не верещите, что сорока, Из оного не выйдет прока. Всему свой черед. И солнышко ино работает, а ино и отдых берет».

Смотрители запальчиво закричали:

— Солнышко-то работает эва с какой рани!

А вы, баре, до полуден в пуховиках нежитесь. Царство небесное проспите! Али к попам в пономари подрядились свечные огарки жевать?

Шумский решил разделаться с неугомонной публикой по-свойски:

«Вы вот что, ребята, Комедианты люди вежливые, Сговорчивые и очестливые, Коли с ними по добру да по хорошу. Не ндравится — пожалте за дверь, на порошу. Известно, вы привычны так: Обронил пятак, собрал четвертак И ну кричать: расхватали! Как вы к нам, так и мы к вам. Брат за брата, голова уплата. Не ндравятся наши порядки — С нас взятки гладки: Взял боженьку за ноженьку Да и об колоду, Али бо за хвост да в воду».

Смотрители захохотали, захлопали в ладоши, закричали в восторге:

— Ловко чешет, дуй его горой! Не язык — бритва! Чай, на ремень правит, сам брадобрей! Вали, Шумской!

«Минутку терпенья, Будет вам представленье. Вот токо перекручу онучки, Да подожду вон той далекой тучки. Что она несет, дождик али снег, Али и вовсе ничего нет? Разведаю, тогда вам доложу, А покеда посижу да погожу»,

Шумский умолк и с серьезным видом расселся на помосте. Смотрители хихикали, ждали, что будет дальше. Шумский долго любовался на свои сапоги, потом снял один и начал рассматривать в него публику, как в подзорную трубу: сапог был без подошвы. Смотрители хохотали от души, особенно девицы.

Публика собралась самая разношерстная. Старики и молодежь. Девицы в ярких сарафанах, румяные, ядреные, с косами до колен, со стеклярусными поднизями на головах. Некоторые одеты по-модному, в юбках «на фижбиках» [13] , рукава пуфами. Парни в широченных синих китайчатых рубахах, с огромными красными ластовицами, вшитыми подмышки. Некоторые в щегольских поддевках синего сукна, реже — в немецких кафтанах и камзолах. Чуйки, сибирки, епанечки, шляпы гречушниками. Босоногая детвора в длинных ярких рубахах, иные без штанов, — этих больше всего. Жеманные мещанки в киках [14] , во вдовьих темных нарядах, — скромные неулыбы, губки сердечками. Старушки в черных платочках, в синих до мотканных «монашеских» сарафанах. Компания купчиков с женами в пышных шелковых платьях, с кашемировыми шалями на плечах, в атласных алых повойниках.

Ждать приходилось долговато, — очевидно, комедианты где-то за сараем устраивали примерную пробу. Бойкая черноглазая девица не выдержала, на весь театр засетовала протяжно и жалобно:

— Вот так весь денек, милые, и сидите, да на колесо глядите.

Смотрители дружно захохотали.

— Эй, дядя Яша, отрада наша, — крикнула та же девица

Шумскому, — коли же будет «Лодка?»

Шумский, надевший дырявый сапог, не задумываясь ответил:

«Будет, прекрасная молодка, Будет и стружок и лодка. Уж давно смолят, А вам ждать велят».

— Идут, идут! — заорали ребятишки.

Из-за сарая вышла ватага добрых молодцов в красных рубахах, в шапках с перьями, с перевязями через плечо. На перевязях болтались деревянные сабли. На одном молодце были навешаны какие-то диковинные медали величиной в ладонь.

Молодцы вальяжно взошли на помост, вытянули из-за березок низенькие лавочки, расставили их поперек помоста, уселись по-трое, лицом в одну сторону. На «носу» в молодецкой «позиции» стал сторожевой. Прикрыл глаза рукой, начал всматриваться вдаль. Атаман — видный и осанистый Ермил Канатчиков — поместился посредине, задумчиво подперев голову рукой. На «корме» гусляры взяли с перебором. «Разбойники» согласно, в такт, начали работать «веслами». Запевала — Кузьма Канатчиков — залился с высокой звонкой ноты.

Хор разбойников дружно подхватил:

«Как с Яика-реки да к Волге-матушке… Туча черная да надвигалася…»

Гусли зазвенели громче, пальцы забегали быстрее, жалобно зарокотали струны. Кузьма поднажал, с дрожью в голосе:

«Как на Волге-реке, по надбережью…»

Хор гаркнул:

«Вольна-вольница да собиралася!»

Кузьма все наддавал, молодецки встряхивая кудрями:

«Туча черная с громом-молоньей Вихрем-бурею да разразилася…»

Смотрители не выдержали безучастного сиденья, дружно подхватили вместе с разбойниками:

«Волга-матушка да по крутым бережкам Грозным посвистом огласилася…»

Действительно, сразу несколько человек — и разбойников и смотрителей — ловко и в лад начали присвистывать.

Кузьма с широким жестом обратился к брату-атаману, спрашивая:

«Ох ты, гой еси, атаман лихой, Удалой Степан Тимофеевич, Ты за что про что закручинился, Хмуришь тучею грозны оченьки?»

«Подголоски» из разбойников спрашивали вразбивку:

«Али красною душой-девицей Сердце молодца полонилося? Аль тебе, атаман, воля вольная Буйством-удалью принаскучила?»

Атаман приготовился ответить один, но с ним вместе подхватили все смотрители дружным хором:

«Нет, невместно мне с бабой нежиться, Не наскучила вольна волюшка, А болит душа за почестный люд, Что спокон веков мукой мается».

Песня кончилась. Начиналось действие. Сторожевой — человек с медалями — сделал шаг к атаману и отчетливо доложил:

Сторожевой.

Атаман честной, Степан Тимофеевич, Не вели казнить, вели слово вымолвить.

Атаман.

Говори, мой верный есаул Черный-Ус.