Фауст, фон Гёте Иоганн Вольфганг

Фауст

на обложку

фон Гёте Иоганн Вольфганг

Шрифт:

Дворец

Обширный загородный сад на берегу широкого и прямого канала.

Фауст, сильно состарившийся, прогуливается по саду. [248]

Линкей, караульный на башне (говорит в рупор)

Садится солнце, у причала Бросают с палубы канат; От моря в гавань по каналу Последние суда спешат. Не гнутся мачты их. Красиво Подрагивают вымпела. Тебе, хозяину залива, Прибывших путников хвала.

248

первой ремарке: Фауст, сильно состарившийся, прогуливается по саду. — Гете в беседе с Эккерманом от 6 июня 1831 года: «Фауст, представленный в пятом акте, должен, по моему убеждению, насчитывать ровно сто лет. И я не знаю, не следует ли мне об этом где-нибудь высказаться точнее». Упоминание о глубокой старости дает основание думать, что чары, сообщившие ему молодость (см. «Фауст», часть первая, «Кухня ведьмы»), к этому времени утратили свою силу; однако это нигде не сказано. Впрочем, такой «логически неоправданный» драматургический прием был бы совершенно в духе гетевской эстетики. Ср. с беседой с Эккерманом от 18 апреля 1827 года: «Возьмем хотя бы Макбета. Когда леди хочет вдохновить своего супруга на дело, она говорит, что «детей вскормила грудью». Правда ли это, или нет, неважно, но леди это сказала и должна была сказать, чтобы придать особый вес своей речи. Однако в дальнейшем ходе пьесы Макдуф, узнав о гибели своих близких, кричит в дикой злобе: «Он-то (Макбет) сам бездетен!» Эти слова Макдуфа противоречат, как видите, словам леди; но Шекспиру нет до этого дела… Ему важно быть наиболее действенным и значительным в каждую данную минуту». Совершенно так же и Гете должен был сделать Фауста старцем накануне его смерти, чтобы дать ему возможность вторично обрести вечную молодость в безгрешных объятиях «одной из кающихся, прежде называвшейся Гретхен».

Колокольный звон на песчаном взморье.

Фауст (раздраженно)

Проклятый звон! Как в сердце нож! Нет впереди границ успеху, А позади, как разберешь, Все та же глупая помеха! Мне говорят колокола, Что план моих работ случаен, Что церковь с липами цела, Что старикам я не хозяин. Они — бельмо в глазу моем, Пока от них я не избавлен, И час прогулки мой отравлен При встрече с этим старичьем.

Линкей (как выше)

Морского берега держась, Подходит к пристани баркас. Внутри его не счесть добра: Мешков и ящиков гора.

Причаливает великолепный парусник, доверху нагруженный произведениями чужих стран.

Мефистофель и трое сильных.

Хор

Вот и земля, Причалил бот. Владельцу корабля Почет!

Поднимаются на пристань, груз выносят на берег.

Мефистофель

Должна прославить нас молва, Но что нам скажет наш глава? Начав с двух кораблей в пути, Вернулись мы на двадцати. О сделанном дает понять Доставленная нами кладь. В открытом море дерзок взгляд, Молчит закон, царит захват. То китобойщик, то пират, Захватываешь ты фрегат. Напав на два, ты жизнь отдашь, Чтоб третий взять на абордаж. Затем берешь четыре, пять, И уж не можешь перестать. Флот этот твой! Таков устав: В ком больше силы, тот и прав. Никто не спросит: «Чье богатство? Где взято и какой ценой?» Война, торговля и пиратство — Три вида сущности одной.

Трое сильных

Хозяин дал В награду шиш, Как будто мал Ему барыш. Стоит угрюм Перед слугой, На полный трюм Глядит

брюзгой.

Мефистофель

Бесцельный шум: Уж был дележ. На всех вас сумм Не напасешь.

Трое сильных

Те наградные — Курам смех. Раздайте поровну На всех.

Мефистофель

Все до последнего Ларца Расставьте В комнатах дворца. Хозяйский глаз Оценит склад, И сам на вас Изменит взгляд. И за работу И разбой Задаст он флоту Пир горой. Жду завтра пестрых птиц и тотчас Об их приеме позабочусь.

Выгруженную кладь уносят.

(Фаусту.)

Зачем ты складками на лбу Мрачишь счастливую судьбу? Закончен труд, готов затон, Мир суши с морем заключен. Куда велишь, твои суда Уносит на себе вода. Из стен дворца своей рукой Ты правишь мировой судьбой. Здесь был задуман первый шаг. На этом месте был барак. Прорытый здесь когда-то ров Покрылся веслами гребцов. Твоим умом к концу работ От моря возведен оплот. Здесь…

Фауст

Отвратительное «здесь»! Вот в нем одном и ужас весь! Ах, ты такой ведь воротила И с хитростями так знаком! Как мне разделаться с постылой Старухою и стариком? Томлюсь, безумствую, мытарюсь, На шее ж — это старичье! Что мне владычество мое? Я сам на тот участок зарюсь. Я там устроил бы помост И созерцал бы с этой вышки Простор прирезанных борозд, Земли отхваченной излишки. Там наблюдал бы я разбег Растущих в ширину владений, Которыми венчал свой гений В даль заглянувший человек. Как неприятен недочет Средь общего великолепья! Запахнут липы, звон пойдет, Но словно погребен я в склепе. Неужто в жертву я отдам Свой план препятствиям невольным? Как быть со звоном колокольным И с липовою рощей нам?

Мефистофель

Звон колокольный — не пустяк. Он отравляет каждый шаг. Недопустимо равнодушье К тому, что вечно режет уши. Заладят это «динь-динь-динь», — Прощай, безоблачная синь. Что похороны, что крестины, Для колокола все едино, Вся жизнь как будто — призрак, хмарь, А главное — один звонарь.

Фауст

Сопротивляясь, эти люди Мрачат постройки торжество. Они упрямы до того, Что плюну я на правосудье.

Мефистофель

Их выселить давно пора В назначенные хутора.

Фауст

Ты знаешь место у бугра, Где их усадьбой наделили? Переселяй их со двора!

Мефистофель