Фарландер
Шрифт:
— Мы — Манн. Они — нет.
— Да, мы — Манн. Но это не означает, что у нас нет слабых мест, что мы неуязвимы. Может быть, тебе стоило бы иметь это в виду во время недавнего Кулла?
Больше она ничего не сказала. По крайней мере, в присутствии посторонних.
Киркус бросил корку проходившему мимо рабу и вытер руки о сутану. Разговор перешел на другие темы.
Узнав о том, что во время Кулла он убил женщину, носившую печать, мать не просто рассердилась, а разгневалась, причем настолько, что даже ударила его.
— Неужели ты думаешь, что они не попытаются
— Пусть попробуют, мы готовы ко всему, — возразила старуха. Киркус подслушивал за дверью. — Успокойся. Мы никогда бы не поднялись так высоко, если бы боялись каких-то рошунов. Беспокойство из-за пустяков — слабость. Тебе нужно очиститься от слабости.
Сам Киркус никакого беспокойства поначалу не испытывал. Кулл изменил его. Привычная, обыденная самоуверенность окрепла и упрочилась до такой степени, что все поступки, как мелкие, так и более весомые, представлялись ему теперь полностью обоснованными и оправданными. Он знал, на что способен, знал, что собственными руками забрал чужую жизнь, подчинил волю поставленной задаче, и это оказалось не так уж трудно. Он ощутил наконец-то — пусть всего лишь на миг — подлинный вкус божественной плоти.
По возвращении домой Киркус надеялся, что Лара уже ждет его и что она, увидев перед собой не юношу, но зрелого мужчину, бросится в его объятия со слезами покаяния и счастья. Чего он меньше всего ожидал, так это продолжения прежней враждебности.
Отвергнутый, Киркус стал все чаще уединяться в личных покоях, отказываясь принимать старых друзей. Все чаще мысли его обращались к печати, болтавшейся на шее мертвой девушки. Все чаще из памяти всплывали рассказы о рошунах, окружавшие орден невероятные легенды. В такие минуты в животе начинали извиваться змейки тревоги и страха, а обретенное лишь недавно ощущение всемогущества таяло и слабело.
Он говорил себе, что впереди другие Куллы и очищения. Он почувствует их снова, силу и власть, укрепится в этом чувстве и в конце концов проникнется им полностью, сольется с ним воедино. Но гнетущая тревога все равно не уходила, и, лежа по ночам в пустой комнате, Киркус вслушивался в ту тишину, что и не тишина вовсе, а какофония звуков, слишком тихих для человеческих ушей.
Он посмотрел на свои влажные от липкого пота руки. Ноздри забились пылью, принесенной ветром с арены.
Надо умыться.
Киркус повернулся, чтобы извиниться перед матерью и гостями, но увидел входящего в приемную священника Хиласа.
— Госпожа, народ взывает к вам, — объявил он с поклоном.
Все разговоры мгновенно прекратились. И действительно, голоса на арене уже слились в едином ритме, громыхающем с такой силой, что Киркус ощущал его нутром.
— Что ж, идем порадуем их, — ослепительно улыбнулась Сашин.
Киркус снова вытер руки о рясу и, вздохнув, последовал за матерью. Священники потянулись за ними.
Стоило Сашин появиться на балконе, как трибуны взревели всеми ста тысячами глоток. Она подняла руку, приветствуя их, и в этот момент Киркуса как будто
Безоблачное голубое небо, яркое солнце и приятная прохлада на императорской трибуне, предназначенной для Святейшего Матриарха и высших жрецов. Внизу, на песчаной арене Шай Мади, стояли, сбившись в кучку, обнаженные и скованные цепями мужчины и женщины. Это были еретики, собранные по всей Империи и схваченные на месте преступления, в момент обряда старой религии — скрытного знака, обращенного к духовным богам, молитвы Большому Глупцу, — по доносу соседа или даже родственника.
Были среди них и обычные бедняки, бездомные и увечные, те, что не могли позаботиться о себе. Такие люди считались неудачниками в глазах Манна, паразитами и швалью, безнадежно далекими от божественной плоти.
Клеймение уже началось. Занимались этим мрачные инквизиторы Синимона, одетые в белые рясы члены секты Монбари. Далее пути преступников расходились: одних ждала ссылка в соляные копи Верхнего Чара, где им предстояло провести остаток короткой жизни в непосильном труде; других — рабское существование в городах Империи на положении работников и даже сексуальной
обслуги. Самые бесполезные были обречены развлекать толпу здесь, на арене.
Работа шла быстро и закончилась, как только Сашин подняла руки, приветствуя собравшихся. Уставшие, потные инквизиторы остановились, держа наготове веревки и раскаленные клейма и ожидая слов Святейшего Матриарха. Толпа тоже умолкла.
Чистый, высокий голос Сашин разнесся по трибунам. Она говорила то, чего они ждали и что желали услышать от своего Святейшего Матриарха: что они все едины в своей приверженности Манну, что их трудами построена великая Империя. Они все победители, провозгласила Сашин, потому что помогли распространить истинную веру, и что, когда смерть заберет их, они все равно останутся победителями.
Какая чушь, думал Киркус, оглядывая плотно сбитые массы, но и, думая это, он все равно раздувался от гордости, захваченный силой и энергией момента. Взгляд его жадно скользнул по белым бедрам обнаженных женщин, стоявших вполоборота, словно пряча свой срам, и опустив глаза. Киркус слышал их всхлипы и — вдалеке — пронзительные крики чаек над Первой бухтой.
Он вздрогнул, когда мать схватила вдруг его за руку, вскинула ее и громко выкрикнула его имя. И снова одобрительный рев.
У Киркуса повлажнели глаза. По коже побежали мурашки. Он снова ощутил в себе Манна, снова проникся осознанием собственной важности.
Своей божественности.
Глава 15
ИНШАША
Ты рассказал об этом мастеру Эшу? — спросил Алеас. Нико подцепил на вилы горку навоза и, отправив ее в ведро, покачал головой.
— Я его еще не видел.
— Может, оно и к лучшему, что он не знает. — Алеас остановился в полосе солнечного света, проникавшего в конюшню через приоткрытую дверь. Обоих прислал сюда Олсон, монастырский староста, в наказание за неудовлетворительную работу в кухне прошлым вечером.