Фарландер
Шрифт:
Помещение, куда привел его алхаз, оказалось кладовой, холодной, темной, обложенной камнем. Свет сюда поступал только через люк в потолке. В полумраке Нико разглядел непонятные формы, свисающие с закрепленных на деревянном потолке крючьев: копченые и засоленные окорока диких животных, мешки с мукой, специями и сушеными овощами. Справа от него что-то качнулось. Какая-то птица, ощипанная и выпотрошенная.
Он остановил ее ладонью. Прикосновение было неприятное, пальцы коснулись чего-то холодного и жирного.
Впереди кто-то зашевелился. Бараха оскалил белые зубы.
«Я
Легче не стало. По лбу потек пот.
— Сюда, парень.
Нико нервно сглотнул. «Эх, мне бы кинжал», — подумал он, прекрасно понимая, сколь нелепа эта мысль.
Тишина давила, словно в склепе. Бараха стоял прислонившись к чему-то спиной и сложив на груди руки. Подойдя ближе, Нико увидел за ним выступ каменного колодца, прикрытого ржавой железной решеткой. Где-то далеко журчала бегущая вода.
Нe говоря ни слова, Бараха повернулся, положил руки на решетку и, засопев от напряжения, оторвал ее от каменного основания.
Нико уставился в глубокую чернь, где шумел невидимый, но пугающий поток. Поднимающийся вверх по каменным стенкам холодок тронул его лицо. Подземная река. Под самым монастырем.
Он невольно отшатнулся.
— Что вам надо от меня?
Бараха наклонился и поднял что-то с пола. Ведро. Обросшее зеленым мхом. Привязанное к сгнившей веревке. Другой конец веревки был привязан к железной решетке.
Алхаз опустил ведро в колодец.
— Моя дочь, похоже, потеряла что-то вчера, — объяснил он. — Хочу, чтобы ты спустился и поискал.
— Я спускаться не стану. — Нико отступил еще на шаг от колодца.
Веревка в руке Барахи дернулась — ведро, вероятно, подхватил поток. Он сжал ее крепче. Ведро прыгало по камням, и поток уже не шумел, а грохотал, наткнувшись на препятствие.
— Станешь, — уверил его алхаз. — По-хорошему или по-плохому, но ты спустишься.
Сбитый с толку, Нико растерянно смотрел на Бараху, лицо которого скрывала тень. Нет, он конечно же шутит. Конечно...
«Если Бараха хотел меня напугать, у него это получилось!»
Нико хотел бежать, но ноги приросли к каменному полу. Алхаз шагнул к нему, держа веревку в протянутой руке.
Юноша открыл рот — позвать на помощь, заверить Бараху в своей невиновности, — но тяжелая рука опустилась на плечо. Железные пальцы скрутили ворот рясы. Грубая ткань сдавила горло. Легко, даже не напрягаясь, алхаз потащил Нико к колодцу.
— Отпустите меня! — прохрипел Нико и, напрягшись, попытался вырваться. — Нет! — Перед ним уже открылось черное жерло колодца. Он выбросил руку с выставленными пальцами, целя Барахе в глаза. Тот отвернулся, но все же пригнул Нико к колодцу. Юноша раскинул руки, но не смог ухватиться за покрытые слизью края.
И тут, в самый последний момент, Бараха ослабил хватку, и Нико, собрав силы, рванулся в сторону и отскочил от своего мучителя на пару шагов. Алхаз усмехнулся.
— Ублюдок, — прошипел Нико, торопливо отступая и сметая на ходу болтающиеся на крюках препятствия.
Уже возле ступенек ему в спину ударил язвительный смех Барахи.
Нико не останавливался,
Позднее он узнал, что Серезе в тот же самый день отослали из монастыря в город.
Глава 14
БОЖЕСТВЕННЫЕ ЗАВЕРЕНИЯ
Совещание проходило в замкнутой, без окон, приемной дворцового комплекса, известного как Шай Мади. Мать выступала перед собравшимися священниками, и Киркус внимательно наблюдал за ней.
Два года на посту Святейшего Матриарха Империи не прошли даром, и бремя власти уже сказывалось на ней. Не помогало даже дорогущее Королевское Молоко, которое она пила каждое утро. Прочертившие лоб морщины могли быть лишь следствием постоянных беспокойств и тревог, хотя сегодня мать и предпочитала улыбаться как можно чаще.
Именно их, видимые признаки старения, Киркус и заметил прежде всего после возвращения из долгого путешествия, когда впервые за несколько месяцев увидел мать. Именно о них он и сказал ей первым делом. Она лишь рассмеялась и нежно поцеловала его в лоб.
Если бы не свисавшие с мочек ушей тончайшие золотые цепочки и не выбритая до блеска голова, мать вполне могла бы сойти за хозяйку какого-нибудь городского борделя в разгар ночного веселья. Лицо ее раскраснелось от жара тесно сбившихся человеческих тел и многочисленных газовых фонарей, расставленных в закопченных нишах вдоль стен, и недостатка свежего воздуха, поступавшего из залитого солнцем портала у нее за спиной. Сходства с хозяйкой борделя добавляла и поза — выставленное бедро, лежащая ниже талии рука, гордо задранный подбородок и тяжелые груди, туго обтянутые белой тканью сутаны.
Соблазнительная, но опасная — такая мысль первой приходила в голову увидевшего ее мужчины. Глядя на мать, Киркус мог представить вкусы отца, по крайней мере его предпочтения в выборе партнерши для постельных утех. Никаких других свидетельств, на основании которых он мог бы судить о родителе, не сохранилось.
Толпившиеся в комнате жрецы, мужчины и женщины, негромко переговаривались, и лишь те, что стояли в непосредственной близости от Святейшего Матриарха, почтительно ее слушали. Но и эти последние, когда подходила их очередь, говорили свободно, с непосредственностью, характерной для Высшего Жречества Коса, что так удивило Киркуса, когда он впервые посетил двор предыдущего правителя, Патриарха Нигилиса. Киркус ожидал большей помпезности и церемонности, чего-то в духе официальных государственных ритуалов.
Высшие священники Коса вели себя скорее как группа давних товарищей, вовлеченных в грандиозный и невероятно амбициозный заговор, целью которого было руководство всем известным миром, и никак не меньше. Почтение, выказываемое ими нынешнему Святейшему Матриарху, объяснялось не только уважением к положению, которого она достигла едва ли не в одночасье, поднявшись к руководству Манном из безвестности, но и благоговейным трепетом перед ее готовностью подавить любое проявление неверности, что подтверждалось фактом смерти немалого числа их бывших коллег.