Фаэтон
Шрифт:
— Простите… э-э-э… — испугался Утяев.
— Потом получишь. Говори, что надо?
— Прошу вашего согласия лично побеседовать.
— Вот как.
— Лично. С самим Ваном? Деньги есть?
— Деньги… Простите, в какой сумме?
— В какой сумме… Лично я беседую в ресторане. На худой конец — в кафе. Понял?
Утяев пальцами на ощупь лихорадочно пересчитывал пуговицы в кармане. Маловато их было.
— В кафе, пожалуй, можно. Извините…
— В кафе… Я так и знал — невелика птица. Обожди меня здесь. —
Утяев не ожидал такого поворота событий. Быстро переложил все деньги-пуговицы в один карман. Трагедия была в том, что он не знал аграгосских цен. Чему равна пуговица? Потом с ужасом подумал, что Ван может потребовать взятку за сведения о Ефреме. Но быстро сообразил, что пообещает вознаграждение после освобождения Ефрема, а там видно будет. Тип наглый, думал Утяев, с ним надо напрямик. Утяев робел не от трусости перед нахалами, а оттого, что не умел им в тон отвечать…
За дверью послышались крики, шум, возня, — что-то, видно, упало. И тут же появился Ван. Несмотря на свой огромный вес, он легко сбежал по ступенькам вниз. Лицо его полыхало, глаза горели. «Не он ли там шумел?» — подумал Утяев.
— Не отставай! — бросил на ходу Ван и широкими шагами заспешил к выходу.
В синей спецмашине они ехали по грязной дынхейской улице. Попадались встречные автобусы, легковушки. На тротуарах пешеходы с портфелями, в шляпах — местная интеллигенция. Дома почти все кирпичные, двух- и трехэтажные, с вывесками. «Должно быть, центр, — подумал Утяев и вздохнул: — Ну и дыра! Что они тут охраняют двумя рядами ракет и пушек?»
Свернув в узкий проулок, спецмашина вскоре остановилась. Они вышли. Утяев увидел вывеску. Нарисовано — синяя пивная бутылка и огромный рак. Значит, не кафе, а еще проще — бар. Утяев не любил пиво, у него пошаливала печень. Но, с другой стороны, обрадовался: он верил в ту простую примету, что любое дело без настойчивости нельзя выиграть.
Появление Вана в баре произвело переполох. Люди, сидевшие за стойкой, быстро, один за другим, испарились, зал опустел. Тучный хозяин низко поклонился, насколько позволял ему большой живот, и исчез за занавеской. Ван, не ответив на приветствие хозяина даже кивком головы, прошел к столику, обособленно стоявшему в углу, предназначенному, очевидно, для знатных посетителей, — сел и жестом пригласил Утяева занять стул рядом.
Прошли считанные минуты, и тучный хозяин принес две тарелки крупных, чувствовалось, отборных раков и пиво в синих, как на вывеске, бутылках, что больше всего удивило Утяева.
Ван налил себе и Утяеву пива, залпом выпил стакан, другой и, принявшись за раков, буркнул:
— Ну…
У Утяева была приготовлена первая фраза, он быстро, не заикаясь, ее выпалил:
— Речь идет о моем друге, который, как я думаю, по недоразумению проходил через ваш ОКП.
Ван поднял на Утяева глаза. Теперь это был уже усталый, но все еще возбужденный,
— По недоразумению? — криво усмехнулся он.
— Да. Видите ли, это… э-э-э… гражданский турист. Мы заблудились.
— По недоразумению к нам не попадают.
— Но ведь он турист, — повторил Утяев.
— К нам попадают враги!
— Нет, нет, что вы! Он мой друг.
— Но вы-то кто такой?
— Я землянин, мы все из Брянской области.
— Это где такая?
Ван подавлял своей категоричностью, своим безразличием и цинизмом. Утяев чувствовал, что пасует перед этим типом, злился на самого себя, понимал, что следует взорваться, возразить, но сдерживался.
— Я бы не хотел философских споров.
— И не спорь. Со мной не спорь. — Он снова налил себе пива. — Почему не пьешь?
Утяев пригубил из стакана.
— Импортное, завозное, — Ван вдруг захохотал. — И ты импортный. — Он протянул рака. — На, расправляйся.
— Спасибо.
Съев мякоть очередного рака, Ван с наслаждением начинал сосать все рачьи части, не стесняясь сплевывать на стол попавшие в рот несъедобные куски. Паузы иногда длились долго.
— Значит, ты брянский?
— Брянский…
— Бежал?
— Что вы! Мы хотим домой, на родину!
— Возвращаться думаешь?
— Только и мечтаю об этом.
— Дурак.
— Почему же, простите?
— У нас дисциплина, мы крепкое государство, которое завоюет все пространство вокруг!
Утяеву надоела эта философия, и он наконец решил переложить ход разговора:
— Я бы хотел поближе к делу, Ван… э-э-э… простите, не знаю отчества.
— Ван и есть Ван.
Утяев внимательно посмотрел на своего собеседника, взгляды их встретились. В полутемном бараке судачьи глаза Вана казались совсем без зрачков.
— Так что, ты с Земли?
Утяев, не желая в таком тоне разговаривать, стал пить пиво. Надо ему было, дураку, искать встречу с таким проходимцем.
Ван Утяева понял:
— Удрать желаешь? Не нравится наш порядок? — Утяев промолчал. — Не нравится — не помогу удрать! — повторил Ван.
Утяев понял — вызывает на продолжение разговора, душу отвести хочет. Но тут таиться уже нельзя, прямо надо говорить — правду в глаза.
— Я не понимаю людей, — сказал он, — которые меняют родину на пиво и раков.
— Вот как!.. Резанул. Молодец! Это мне уже нравится. Родину любишь. — Он заставил Утяева чокнуться.
Они выпили. Одолев очередного рака, Ван сказал:
— Ну, может, и мне совет дашь, как жить.
— Дам. Не жить без родины.
— Во как. В десятку саданул.
— Да, не жить без родины!
Ван снова потянулся чокаться. Выпил, помолчал.
— Что ж… Без родины — безродные, космополиты разные.
Утяев это предвидел. Но он решил наступать:
— Изменить родине я не хочу. Я без нее жить не смогу.