Это было только вчера...
Шрифт:
— Той не человек, кто пуда три грязи не съел, — сказала на прощание Алексевна, открывая глаза. — Я, дочка, съела все тридцать три пуда. Помру, ить вспомнить не за что.
Дина в то утро не села за уроки. Она развела мел, насобирала тряпок, натаскала воды и принялась наводить порядок в Корягиной каморке. К вечеру с помощью бабушки она управилась. Пришла Лялька:
— Здорова?
В классе знали: если Дина не пришла — значит, заболела.
Дина пересказала Ляльке жизнь Коряги, посетовала:
— Все видели: плохо живет женщина, а кому до нее дело? Если
Лялька согласилась взять над Алексевной шефство. Лялька согласилась пойти с Диной завтра в больницу. Лялька согласилась бы полететь на Луну, попроси ее Дина об этом.
— Ты что… какая-то?..
— Хорошо мне, Динка. — Лялька придвинулась к Дине, уперлась плечом в ее плечо. — Я с Мишкой Бугаевым занималась.
— И что? — не поняла Дина.
— А то. Он мне нравится.
Дина отскочила от нее, как от раскаленной печки.
— Совсем дурочка? Он же… — Она не нашла слов. За нее договорила Лялька.
— Оклохома, да? — Она рассмеялась: — Пойми. С ним никто за всю жизнь не дружил как следует. Вот он и замкнулся.
Дина смотрела на Ляльку, не понимая.
— Как же Шурка?
Угольки в Лялькиных глазищах ярко вспыхнули.
— Что — Шурка? Я ему обещала «любовь до гроба», «верность до седых волос»? Мы были друзьями и останемся друзьями.
— Но ты же с ним целовалась.
— Подумаешь! — Лялька очень по-взрослому произнесла это «подумаешь!». — Поцеловалась один раз на новогоднем вечере.
— Но вы везде вместе ходили, все знают, что вы дружите.
— «Все, все»! — брезгливо опустив губы, воскликнула Лялька. — Своим умом живи. Своим сердцем.
В комнату вошел Борька. Лялька подняла руку:
— Привет, молчальник!
Борька собрал в гармошку нос, сухо ответил:
— Привет, Леля.
Борька воистину становился молчальником. Бабушка о нем говорила: «Слово из него вытащить — кусок льда летом достать». Он еще больше вытянулся, отрастил чуприну, рубашки носил только темные. В те редкие часы, когда он высказывался, он рождал такие перлы: «Из двух умнее тот, кто младший», «Человек, у которого все падает из рук, — несовершенный. Он не координирует своих движений. У него неразвитая кора». А недавно он такое выложил при бабушке: «Старость — самое печальное, чем располагает человечество». Бабушка согласилась: «Да, самое трудное — догонять поезд, отдавать долги и кормить престарелых родителей». До Борьки дошло, что он обидел бабушку, он оправдался: «Старость старости рознь. Не тот стар, кому шестьдесят, а кто скис в тридцать. Ты у нас, ба, никогда не состаришься».
Борька летом ходил во всем теплом, зимой — в легком. Закалялся!
— Слушай, Долгов, — не отставала от него Лариса. — Когда надумаешь жениться, будь другом, пригласи на свадьбу. До смерти интересно поглядеть на ту разнесчастную, что за тебя пойдет. Ты ей в любви как объяснишься: азбукой глухонемых или Морзе?
Борька, на удивление, не отмолчался:
— Знаками Зодиака.
— О,
— Тупая. Не постигнешь.
Таким разговорчивым Борька становился, если ему что-нибудь было нужно. Так и есть.
— Копеек тридцать не подбросишь? — попросил он.
— Зачем?
— Надо.
— У «надо» — два конца. Для чего деньги?
— Долгов, ответь: «На папиросы». — Лариса стояла перед Борькой, заложив руки за спину. Борька отстранил ее рукой, обозленно сказал Дине:
— Попросишь теперь у меня что.
И хлопнул дверью.
Дина крикнула ему вдогонку:
— Вернись!
Борька не вернулся.
— Братец у тебя! — хмыкнула Лялька.
Неожиданно Дина взорвалась:
— Брат как брат! Бывают хуже.
Лялька возмутилась:
— Ты почему кричишь? И тоже хлопнула дверью.
Дина сплюнула. Что за день сегодня!
Алексевна медленно поправлялась. Дина через день навещала ее, приносила то булок, то варенья.
— Куда мне столько? Ить не на курортах я, — слабо сопротивлялась Коряга. В одно из Дининых посещений она заговорщически сообщила: — Завтра выписывают.
— Я приду за вами, — сказала Дина.
— Далась я тебе. Сама дойду. Не малолеток.
— Перестаньте. — Дина поправила сползшее одеяло, сказала, не глядя на Корягу: — Пить придется бросить. Врач предупредил: не одумаетесь — конец вам. — На этот раз она говорила правду: она разговаривала с врачом. — Короче, пить я вам больше не позволю.
Алексевна тяжко вздохнула. Оттого ли она вздохнула, что не поверила в возможность такого счастья: кто-то не позволит ей пить; оттого ли, что испугалась мрачных слов: «Конец вам»… Дина поспешила ее утешить:
— На работу пойдете — к водке не потянет.
Алексевна всполошилась:
— Можа, и ты, как та тигра, думаешь: спьяну я тогда? Мне с утра занеможилось. Сердце ток-ток. Иду, качаюсь. Да ка-ак со всех четырех грохнусь!
Поверив Дининым завереньям, что та о ней плохо не думает, старуха успокоилась.
Возвращаясь домой, Дина заглянула к Ивановым. Андрей Хрисанфович писал, Юлия Андреевна рылась в книгах. Динин рассказ об Алексевне они выслушали со вниманием.
— Юля! — заволновался Иванов. — Ты должна ей помочь, Юля!
— Да, папа. Но что она умеет?
С таким же успехом Юлия Андреевна могла спросить, что умеет божья коровка. Дина пожала плечами. Перебрали с десяток доступных пожилому возрасту профессий: все не то.
— А если на трамвай ее? — предложил Андрей Хрисанфович.
— Верно: кондуктором.
Юлия Андреевна пообещала завтра же позвонить в трамвайный парк.
Видеть счастье другого — тоже счастье. Дина не могла нарадоваться происшедшей в Алексевне перемене. Преобразилась Коряга. Словно свалили с ее плеч годков этак пятнадцать. Не ходит, а бегает. На голове аккуратный платочек, седые жиденькие волосенки подобраны. Теперь ее и Корягой неудобно назвать. Даже мысленно. Даже в шутку.