Чтение онлайн

Папа и вакероспопали в засаду и были убиты, когда чинили ограждение в самой дальней части ранчо. Бандиты забрали их сапоги, седла и лошадей. Они взяли даже вяленое мясо, которое папа прятал в карманах для Эсперансы.

Эсперанса встала с постели и накинула на плечи шаль. Она показалась девочке тяжелее обычного. Может быть, из-за пряжи? Или тяжесть была в ее душе? Она спустилась вниз, в самую большую комнату, lasala. Дом был пуст и безмолвен. Где же все? Потом она вспомнила, что бабушка и Альфонсо повезли маму к священнику. Не успела она позвать Гортензию, как в дверь постучали.

—

Кто там? — спросила Гортензия из-за двери.

— Это сеньор Родригес. Я принес папайи.

Эсперанса открыла дверь. На пороге стоял отец Марисоль, держа шляпу в руках. Рядом с ним был большой ящик, полный плодов папайи.

— Твой отец заказал их для праздника. Я было понес их прямо на кухню, но там никого нет.

Она смотрела на человека, который знал папу с самого детства, а потом перевела взгляд на зеленые папайи, которые почти созрели и начали желтеть. Эсперанса знала, почему папа их заказал: больше всего она любила салат из папайи, кокосов и лайма. Гортензия готовила это блюдо на ее день рождения каждый год.

На лице девочки отразилось страдание.

— Сеньор, — сказала она, с трудом сдерживая слезы, — разве вы не знаете? Мой… мой папа умер.

Сеньор Родригес смотрел на нее, ничего не понимая.

— Что произошло, дитя мое? — спросил он наконец.

Она глубоко вздохнула. Сеньор Родригес выслушал ее рассказ, и его лицо исказилось от горя. Он покачал головой и тяжело опустился на скамейку, стоявшую во дворе. Она почувствовала, будто находится в чужом теле, наблюдает за всем со стороны и ничем не может помочь.

Гортензия вышла из дома и обняла Эсперансу. Она кивнула сеньору Родригесу, а затем проводила девочку наверх в спальню.

— Он заказал па… папайи, — всхлипывала Эсперанса.

— Я знаю, — прошептала Гортензия. Она села рядом с Эсперансой на постель, обняла ее и принялась укачивать как малое дитя. — Я знаю.

Молитвы, церковные службы и похороны продолжались три дня. Люди, которых Эсперанса никогда прежде не видела, приезжали на ранчо, чтобы выразить свои соболезнования. Они привезли так много еды, что можно было бы прокормить десяток семей, и столько цветов, что от их запаха у всех начала болеть голова. В конце концов Гортензии пришлось выставить букеты на улицу.

Несколько раз приезжала Марисоль с родителями, сеньором и сеньорой Родригес. На глазах у взрослых, принимая соболезнования Марисоль, Эсперанса копировала утонченные манеры мамы. Но как только стало возможно, девочки попросили разрешения выйти, поднялись в комнату Эсперансы, сели на ее кровать, взялись за руки и горько заплакали.

Дом был полон посетителей, и их вежливые тихие голоса сливались в неясное жужжание. Мама была ко всем внимательна и со всеми радушна, как будто ее главной задачей было развлечь гостей. Вечером дом опустел. Теперь, когда по комнатам не разносился радостный голос отца, они казались слишком большими, и гулкое эхо шагов только усиливало печаль обитателей дома. Абуэлита каждую ночь сидела у маминой постели и гладила ее по голове, пока та не засыпала, а после этого бабушка садилась с другой стороны и так же успокаивала Эсперансу. Но вскоре девочка просыпалась от едва слышного маминого плача — или ее плач будил маму. И тогда они сидели обнявшись до самого утра.

Эсперанса не хотела открывать подарки. Глядя на них, девочка каждый раз представляла, какой прекрасный праздник мог бы у нее быть. В конце концов как-то утром мама настояла, чтобы она посмотрела, что ей подарили:

— Папе бы этого хотелось.

Бабушка

протягивала Эсперансе подарок за подарком, и она механически открывала коробки и пакеты и складывала на стол их содержимое. Белый кошелек с четками для воскресной службы от Марисоль, нитка голубых бус от Читы, книга «Дон Кихот» от бабушки, красивый вышитый шарф от мамы. Наконец, Эсперанса открыла коробку, в которой должна была лежать кукла. Она не могла избавиться от мысли, что это последний подарок от папы.

Дрожащими руками она сняла крышку и заглянула внутрь. На кукле было чудесное платье из белого батиста, черные волосы покрывала белоснежная кружевная мантилья. Огромные глаза задумчиво смотрели на Эсперансу с фарфорового личика.

— Ах, она похожа на ангела! — сказала бабушка, вытаскивая платок из рукава и вытирая глаза. Мама ничего не сказала, только протянула руку и дотронулась до кукольного лица.

Эсперанса не могла говорить. Ее сердце разрывалось от боли. Она прижала куклу к груди и вышла из комнаты, забыв про другие подарки.

Дядя Луис и дядя Марко приходили каждый день, сидели в папином кабинете и «заботились о семейном бизнесе». Сначала они оставались только на несколько часов, но скоро их «забота» стала разрастаться, словно тыква в огороде Альфонсо — ее гигантские листья хищно раскинулись вокруг, мешая другим растениям; дяди стали проводить у них каждый день, пока не темнело, завтракая, обедая и ужиная на их ранчо. Эсперанса знала, что маме нелегко давалось их постоянное присутствие.

Наконец пришел нотариус зачитать завещание. Мама, Эсперанса и бабушка были в черных платьях, как полагалось. В кабинет вошли дяди.

Немного громче, чем следовало, дядя Луис сказал:

— Рамона, горе вам не к лицу. Надеюсь, вы не будете носить черное весь год!

Мама ничего не ответила, сохраняя спокойствие.

Они кивнули Абуэлите и, как обычно, ничего не сказали Эсперансе.

Взрослые начали разговор о банковских займах и вкладах. Все это показалось Эсперансе слишком сложным, и она слушала их рассеянно. С тех пор как умер отец, она не заходила в кабинет. Девочка осмотрелась: папин письменный стол и книги, мамина корзина для вязания с серебряными крючками, которые папа купил ей в Гвадалахаре, стол у входа, на котором лежали папины садовые ножницы, а за двойными дверями — папин сад. На письменном столе лежал ворох дядиных бумаг, а ведь у папы на столе всегда был порядок. Дядя Луис сидел в папином кресле, как в своём собственном. А потом Эсперанса заметила пряжку — папину пряжку на ремне дяди Луиса. Это было неправильно. Все было неправильно. Дядя Луис не должен был сидеть в папином кресле. Он не должен был надевать папину пряжку с клеймом ранчо на свой ремень! В который раз она вытерла слезы, бегущие по лицу, но сейчас это были слезы негодования. Мама с бабушкой возмущенно переглянулись. Чувствовали ли они то же, что и она?

— Рамона, — сказал нотариус, — ваш супруг, Сиксто Ортега, оставил этот дом и все его содержимое вам и вашей дочери. Кроме того, вы будете ежегодно получать доход от виноградников. Как вы и сами знаете, здесь не принято оставлять землю женщинам, и, поскольку банк Луиса давал вашему мужу ссуды, Сиксто завещал землю ему.

— Это ставит нас в неловкое положение, — сказал дядя Луис. — Я президент банка и хотел бы жить соответственно занимаемой должности. Теперь, когда мне принадлежит эта прекрасная земля, я хотел бы купить у вас и дом. Вот за эту цену, за эту цену. — И он протянул маме клочок бумаги.