Эсперанса
Шрифт:
С шумом и треском подошел поезд, и носильщики засуетились, провожая пассажиров в вагон. Папа взял детей за руки, и они сели в поезд, помахав на прощание Альфонсо и Гортензии. В купе были сиденья, обитые мягкой кожей, и Эсперанса с Мигелем весело на них плюхнулись. Потом они ели в вагоне-ресторане за маленькими столиками, на которых были разложены серебряные приборы и расставлен хрусталь. Когда пришел официант и спросил, что им принести, Эсперанса сказала:
— Пожалуйста, принесите нам завтрак.
Мужчины и женщины, одетые по последней моде, в шляпах, заулыбались,
Повозку тряхануло — колесо попало в выбоину на дороге. Эсперансе хотелось бы приехать в Сакатекас так же быстро, как тогда на поезде, а не ползти в тряской телеге по проселку. На этот раз, похороненная под горой фруктов, она никому не могла помахать. Здесь было совсем не так удобно, как тогда в поезде. И с ними не было папы.
Эсперанса в поношеном платье стояла на станции в Сакатекас. Платье с чужого плеча плохо сидело, его желтый цвет казался девочке отвратительным. Хотя они уже давно покинули фургон, от нее все еще пахло гуаявами.
Дорога до Сакатекаса заняла два дня, и вот наконец утром они вылезли из повозки, спрятали ее в зарослях кустарника и вошли в город. После неудобного путешествия Эсперанса мечтала скорее оказаться в поезде.
Паровоз, шипя и извергая клубы дыма, тянул за собой множество вагонов. Однако на этот раз они не сели в роскошный вагон с кожаными сиденьями или вагон-ресторан с белоснежными скатертями. Вместо этого Альфонсо отвел их в вагон с рядами деревянных скамеек, вроде тех, что Эсперанса видела в церкви. Скамьи стояли друг напротив друга, на них уже сидело множество крестьян. Кучи мусора на полу смердели гниющими фруктами и мочой. Мужчина с козленком на коленях улыбнулся Эсперансе беззубым ртом. Трое босоногих детишек, два мальчика и девочка, теснились около своей матери. Их ноги покрывала дорожная пыль, грязные волосы были спутаны, лохмотья едва прикрывали худенькие тельца. Старуха нищенка пробиралась в глубь вагона, сжимая в руках иконку Богоматери Гваделупской. Она протягивала руку, прося подаяния.
До сих пор Эсперансе не приходилось бывать так близко к такому множеству крестьян. Ее школьные друзья принадлежали к той же среде, что и она. В городе ее всегда кто-нибудь сопровождал, и к нищим Эсперансу не подпускали. А крестьяне всегда сами соблюдали дистанцию. Так было принято. Теперь, находясь с ними в одном вагоне, она не могла отделаться от мысли, уж не стащат ли эти люди ее вещи.
— Мама, — сказала Эсперанса, остановившись в дверях, — мы не можем ехать в этом вагоне. Он… он грязный. А этим людям нельзя доверять.
Эсперанса увидела, как Мигель нахмурился, проходя мимо нее к своему месту.
Мама взяла ее за руку и повела к пустой скамейке. Эсперанса села рядом с окном.
—
— Милая, другой вагон нам не по карману, — ответила мама. — Мы должны обходиться тем, что у нас есть. Мне тоже нелегко. Но помни — мы едем туда, где нам не придется жить с дядей Луисом, и мы будем вместе.
Поезд тронулся, его колеса монотонно застучали. Гортензия и мама достали свое вязание. У мамы были маленький крючок и клубок белых ниток, чтобы вязать карпетас, кружевные салфетки под лампу или вазу. Она показала свою работу Эсперансе и улыбнулась:
— Хочешь научиться?
Эсперанса покачала головой. Зачем мама вяжет кружева? У них теперь нет ни ваз, ни ламп. Она прижалась головой к оконному стеклу. Ей здесь не место, думала девочка, ведь она — Эсперанса Ортега с Ранчо де лас Росас. Скрестив руки на груди, она уставилась в окно.
Шли часы, Эсперанса смотрела на холмистую местность, тянувшуюся за стеклом. Все напоминало ей о том, что она оставила позади: кактусы напоминали об Абуэлите, которая любила есть колючий плод кактуса, нарезанный кусочками и вымоченный в уксусе и масле; собаки из маленьких деревушек, которые с лаем бежали за поездом, напоминали ей о Марисоль, чей пес по кличке Капитан так же гонялся за поездами. Каждый раз, когда рядом с рельсами Эсперанса видела склеп с крестом и миниатюрной фигуркой святого, она думала — может быть, чей-то папа погиб на путях, и где-то другая девочка тоскует по своему отцу.
Эсперанса открыла свой чемодан, чтобы проверить, на месте ли кукла, достала ее и расправила на ней одежду. Босоногая крестьянская девочка подбежала к ней.
— Кукла, — сказала она и протянула руку, чтобы дотронуться до игрушки.
Эсперанса быстро отдернула куклу и спрятала назад в чемодан, прикрыв старой одеждой.
— Кукла! Кукла! — закричала маленькая девочка и побежала назад к своей маме. И вдруг расплакалась.
Мама и Гортензия застыли с иголками в руках и посмотрели на Эсперансу.
Мама посмотрела на мать девочки:
— Извините меня за дурные манеры моей дочери.
Эсперанса удивленно посмотрела на маму. Почему она извиняется перед этими людьми? Они с мамой вообще не должны были садиться в этот вагон.
Гортензия встала и сказала:
— Пожалуй, я пойду разыщу Альфонсо и Мигеля, узнаю, купили ли они кукурузные лепешки на станции.
Мама посмотрела на Эсперансу:
— Не думаю, что с тобой стряслась бы беда, если бы эта девочка недолго подержала куклу.
— Мама, она бедная и грязная… — сказала Эсперанса.
Но мама перебила ее:
— Презирая этих людей, ты презираешь Мигеля, Гортензию и Альфонсо. Ты ставишь нас обеих в неловкое положение. Как бы ни было тяжело это признать, наша жизнь очень изменилась.
Девочка все еще плакала. Ее лицо было таким грязным, что слезы оставляли светлые следы на щеках. Эсперансе вдруг стало стыдно, и она покраснела, но еще дальше задвинула чемодан под сиденье и отодвинулась от мамы.