Чтение онлайн

Кробиус с проворством, неожиданным для столь престарелого синьора, выскочил вперед:

— Госпожа, я должен отвергнуть столь неожиданную и неуместную честь. Существуют дела го…

Но графиня, весело хихикнув, захлопала в ладоши, словно довольный ребенок, и принялась барабанить каблуками по подножию стула.

— Хранитель Камня! Какой чудесный, необычный титул! Мне он сразу пришелся по нраву!

— И все же на этом ведомстве лежит тяжкая ответственность, — предупредил Астольфо. — Если что-то случится с Великим Алмазом Графини Тринии, как геммологи отныне называют этот камень, вся ответственность падет на плечи

Хранителя Камня, и Кробиусу придется предстать перед судом.

— Да, печально… но и занятно тоже. Так что все решено! — воскликнула графиня. — Итак, мой верный и добрый министр Кробиус, отныне назначаю тебя Хранителем Камня. Теперь твоей единственной обязанностью будет оберегать его день и ночь, во время мира и во время войны, в дурную и хорошую погоду. Не спускать глаз с Великого Алмаза Графини Тринии. И ты будешь щедро вознагражден за свою службу.

Кробиус не выдал себя. Даже глазом не моргнул.

— Да, графиня, — сказал он с поклоном и отступил на свое место, за нашими спинами.

— Вы тоже будете достойно вознаграждены, мастер Астольфо. Назовите сумму и поверьте, что она не будет слишком большим бременем для нашей сокровищницы.

Астольфо ответил неспешным элегантным поклоном.

— О, госпожа, моя услуга слишком ничтожна и, кроме того, я опозорен предательством бывшего ученика, этого негодяя Фолко. Поэтому я не ожидаю награды.

— Но ты должен принять деньги!

— Прошу вас, госпожа, не настаивайте! Но я буду возвращаться каждые две недели, чтобы проверить, все ли в порядке, и убедиться, что рядом с алмазом нет никакого иного камня, что он хранится в хорошо освещенном месте и что никакая тень не прокрадется в его сердцевину, подобно ночному злодею, пребывающему в тайной пещере Кламоргры.

— В таком случае, — произнесла графиня, — я найду способ вознаградить тебя за твои усилия. А теперь Кробиус выполнит последнюю обязанность, прежде чем приступить к новой. Он проводит вас к выходу.

— Синьора…

Астольфо поклонился еще раз, и мы удалились. Злосчастный, избитый, истерзанный Фолко плелся, звеня цепями и изобретая в своем взбаламученном разуме все виды отмщения другу Мютано.

Кробиус шествовал впереди. Пересек парадный зал, прошагал по коридорам, где тени больше не шептали зловещих угроз, и наконец привел нас в широкий вестибюль дворца. Здесь он остановился, повернулся, наградил каждого бесстрастным, холодным взглядом, знаком велел лакею открыть парадные двери, после чего снова повернулся и поплелся назад — нянчить гигантский алмаз до конца дней своих.

А мы тем временем вышли во двор, уселись в экипаж, любезно предоставленный нам графиней, и направились к особняку Астольфо. Я сидел в углу, измученный и злой, но, как ни странно, довольный. Хозяин и слуга устроились напротив и пребывали в прекрасном настроении.

— Великолепная работа, — объявил Астольфо. — И нам не стоит брать за нее золото. Довольно и того, что отныне мы в милости у госпожи и заслужили ее искреннюю благодарность. Да и вероломный Кробиус отныне в нашей власти. Не правда ли, Фолко, это достойное завершение дня? Причем дня вовсе не утомительного.

— Как для кого, — проворчал я. — Мне так туго пришлось.

Я красноречиво звякнул цепями.

Астольфо и Мютано дружно ухмыльнулись.

— Ах, парень, — сказал мастер теней, — когда я вижу, как далек ты от истинного совершенства, перед моими глазами

возникает картина необозримого звездного неба.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Бран гнал жеребца галопом по широкой мощеной дороге, что соединяла столицу с приморским поселением Геррек. Там, у самого берега, отдавшись колышущей тяжести осенних волн, стояли широкие, мощные корабли — собственность княгини Скелль. Их горделивые носы с чешуей изогнутых, сшитых внахлест досок обшивки наводили страх на все побережье моря Рейвенн. А те, кто плавал на этих кораблях, были известны и далеко за его пределами.

Говорили, что Ледовоокими пугали матери своих детей даже в тех краях, куда дружины и купцы Ледовооких еще не проторили дорожку. Кто-то скажет — дурная слава. Кто-то скажет, что слава не бывает дурной.

На одном из таких кораблей Брану и предстояло отправиться на континент, где пролегала граница княжества. С каждым годом эта граница отодвигалась все дальше и дальше на юг, кое-как тесня варваров.

Бран гнал коня, нещадно орудуя хлыстом. Он знал, что опаздывает, и всему виной — его необоримое желание увидеть на прощание невесту.

Теперь выходило, что несчастное животное, грудь которого была в белом пенистом мыле, расплачивается здоровьем за его лирические прихоти.

— Потерпи немножко, Бел. На корабле отдохнешь, — увещевал коня Бран.

А снег все шел. И с каждым верстовым камнем, приближавшим Брана к морю, становился он все обильнее.

Пустоши, леса, пашни на глазах делались белыми, новорожденно чистыми и печальными той особой печалью, что сопровождает всякую перемену — к доброму ли, к дурному ли.

Именно тогда, по пути в Геррек, Бран впервые признался себе, что в отличие от своих Ледовооких сродников равнодушен к красотам снега. И хотя снегопад в дорогу искони считался знаком, предвещающим удачу, Бран не чувствовал радости.

А потом было море.

На восьми кораблях к Земле — так по-простому называли Ледово-окие континент — плыли, тесно сгрудившись на лавках, воины и их командиры, среди которых был и Бран. И паруса, на каждом из которых красовался герб Ледовооких — свивший спиралью хвост Белокрылый Змей, — были щедро налиты ветром.

Еще восемь кораблей поскромнее везли запасные доспехи и оружие — мечи, топоры, кинжалы, вязанки стрел, — изделия лучших оружейников Урда. А также провизию, сбрую, палатки и прочую необходимую в военном хозяйстве ерунду.

Следом шли еще восемь приемистых кораблей с высокими бортами. Они везли лошадей, среди которых был и вороной Бел.

Штормило. Мореплавателям — двуногим и четвероногим — пришлось несладко.

Оторвавшись от весел, воины дружно опорожняли за борт желудки, а потом сосали лед — не простой, заговоренный. На какое-то время лед помогал. Увы, ненадолго.

А вот кони, лишенные возможности прибегнуть к испытанным средствам, страдали немилосердно. На время путешествия их привязывали к массивной дубовой балке, что служила одновременно и поперечной распоркой для бортов, и основанием мачты. На голову скакунам надевали холщовые мешки. Под хвосты подвязывали торбы.