Эпилог

Очередь все росла и росла, и ее жирный извивающийся хвост, казалось, уходил в бесконечность, не оставляя подходящим никаких шансов. Стоящие или сидящие на чем придется люди заполнили весь тротуар, и не удержавшись на нем, стали понемногу захватывать мостовую, благо что за последний месяц-полтора автомобиль на улице превратился в столь же большую редкость, как и лошадь с телегой. Обшарпанные фасады домов безучастно взирали на людскую толчею бледными пятнами отвалившейся штукатурки.

Николай очередной раз

обернулся назад и возблагодарил судьбу за то, что поднялся сегодня пораньше и теперь стоял не в середине, а почти в голове очереди, за каких-то три-четыре сотни от заветных дверей. От постепенно входящего в силу солнца начала побаливать голова, но тень, как назло, расположилась на противоположной стороне улицы, и была ему недоступнее, чем Гавайские острова. Не мешало бы снять надетую на случай дождя куртку, короткую и легкую, так, кусок материи без подкладки, но это значило бы занять руку, а они вскоре наверняка понадобятся. Приходилось терпеть, утешая себя, что это не самое худшее. Гораздо хуже было то, что снова захотелось закурить. Но сигарет не было. Давно уже не было. Но привычка осталась, а противопоставить ей что-нибудь из старого конфетного арсенала было тоже нечего.

Где-то вдалеке зашумел мотор, и очередь сразу заволновалась. Сидевшие встали, стоящие напряглись, словно готовясь к бою. Николай не составил исключения. Рука автоматически прошлась по нагрудным карманам, проверяя, на месте ли талоны и деньги. Вроде порядок. Николай повернулся на звук и случайно встретился взглядом со стоящей человек на пятнадцать позади девушкой. Глаза у нее были чистые, голубые, на лоб беспомощно падала прядка светлых волос, и сердце Николая невольно дрогнуло. Девушка первая отвела глаза и тоже обернулась назад, откуда должна была появиться долгожданная машина.

Николай вздохнул. Нет, после ухода жены у него были женщины. Кто приходил на вечер, кто оставался до утра. Но все это было для тела, душа же его, молодого мужчины, лишь немного не дотянувшего до тридцати, оставалась неудовлетворенной, словно желала вернуть наивную юность с ее прогулками под луной, нежными взглядами, необдуманными клятвами и робкими поцелуями. И вот вдруг повеяло чем-то родным, щемящим, и на краткий миг позабылась и очередь с ее проблемами, и даже гул мотора…

Дурак, она же почти девчонка! Николай встряхнулся, с силой сжал кулаки и вернулся к действительности.

Вокруг снова заволновалась толпа, голоса людей слились в мерный гул, в котором потонул шум мотора проехавшей мимо машины.

Общее разочарование ненадолго объединило людей. Кто-то неподалеку мрачно выругался, кто-то в сердцах плюнул. Но делать было нечего. Кто-то опять сел, кто-то, в полном согласии с темпераментом и физическими возможностями, остался стоять. Николай еще раз обернулся, но девушку уже заслонила массивная тетка, а сделать шаг в сторону и посмотреть мимо нее Николай не рискнул. Что толку тешить себя иллюзиями. В реальности есть лишь очередь, легкая головная боль, да нестерпимое желание закурить.

Стоп! Как же он мог забыть! Полгода назад, когда еще можно было купить (купить, а не достать!) спиртное, пили они с Серегой, старым

другом детства, а теперь армейским капитаном. И в самый разгар действа, когда уже все плыло перед глазами и заплетались языки, Серега достал из дипломата нераспечатанную пачку «Примы» и со словами: «А это тебе подарок на самый черный день» ловко забросил ее на шкаф. Николай, когда у него в очередной раз кончились сигареты, все-таки не удержался, и не уверенный, наяву это было или померещилось, подставил стул и долго шарил по пыли руками, но ничего не нашел.

Но ведь пачка могла запросто завалиться между шкафом и стеной!

И теперь Николай вдруг твердо уверился, что все было на самом деле, и заскочивший на пару дней в родной город старый друг действительно совершил этот воистину королевский по нынешним временам поступок. Домой бы, проверить, и если повезет, блаженно развалиться на диване с сигареткой…

Николай нерешительно затоптался на месте. Проблеск надежды раздул желание курить до безумия, но рассудок протестовал, защищая место в очереди. Схватка шла с переменным успехом, но тут до его ушей донесся заветный шум мотора.

На этот раз ожидание оказалось ненапрасным. Фургон важно выкатил из-за угла, и отчаянно сигналя, начал прокладывать дорогу к магазину.

Толпа заволновалась, сразу став толще. Николая сдавило с боков и стало потихоньку подталкивать вперед.

Как и всю прошлую неделю, ящики с хлебом стали ставить прямо у стены, не занося в магазин, благо обитый жестью прилавок стоял здесь давно, еще с тех времен, когда продавали мороженое и конфеты. Трое продавцов уже заняли свои места. По бокам привычно встали двое милиционеров, поигрывая дубинками и словно намекая на участь тех, кто попытается завладеть драгоценной буханкой, не отдав за нее талон и деньги. Но задние-то дубинок не видели!

Автофургон отъехал, и тут вдоль очереди пронесся весьма правдоподобный слух, что всем не хватит, а привоза сегодня больше не будет.

Толпа сдвинулась, передних невольно притиснуло к прилавку, кто-то сдавленно закричал, на кого-то опустилась дубинка.

И тут толпу прорвало.

Люди были голодны, но пока еще не тем голодом, что отнимает последние силы и валит с ног от порыва ветра. Эта стадия еще не наступила, и голодная злость длительного недоедания, смешанная с элементарным чувством самосохранения, превратила толпу в ревущее стадо, в котором каждый был за себя.

Лица продавцов исказились от ужаса, один из милиционеров, продолжая молотить дубинкой, вырвал из кобуры пистолет, выстрелил в упор, но второго выстрела уже не было…

Неожиданно для себя Николай оказался рядом с разбросанными ящиками, окруженными дерущимися, насколько позволяла теснота, людьми. Ноги зацепились на неподвижное тело в сером, и напор толпы швырнул его вперед. Он успел выбросить вперед руки и смягчить удар, инстинктивно ухватился за что-то горячее и мягкое, и тут на него сверху рухнул кто-то еще. Николай из всех сил дернулся, высвободился, каким-то чудом приподнялся на четвереньки и ухитрился встать, все еще сжимая в каждой руке по буханке свежего черного хлеба.