Элла
Шрифт:
Это случилось в 1984 году. С тех пор минимум дважды в месяц дядя Роберт или Кен Уоллис читали проповеди. После рождения Фрэнка и назначения Кена инспектором в Льюис Принтере, что на Уэллс-роуд, почти все обязанности проповедника исполнял дядя Роберт. Какая бы тема ни затрагивалась в его проповеди, каждый раз, начиная ее, он приносил дань уважения отцу, говоря: «Я проповедую Христа распятого, Христа воскресшего и род людской, искупленный страстями Христовыми».
Он торжественно открыл Библию и, не заглядывая в текст, продекламировал:
— «Увидев же звезду, они возрадовались радостью весьма великою и, войдя в дом, увидели Младенца с Мариею, Матерью Его, и, пав, поклонились Ему;
Он закрыл книгу с тихим шелестом, похожим на вздох, и в молчаливом, замершем в ожидании зале, этот вздох услышал каждый.
— И что же стало с этими дарами? Увидим ли мы их снова в Священной Истории? Сделали ли эти богатства из нашего Господа расфуфыренного щеголя? У него было — как там это называют — «привилегированное детство»? Нет. Он был бедняком!
Дядя Роберт одобрительно кивнул. У него было грубое, красное лицо, обрамленное широкими баками, кустистыми и растрепанными, цвета соли с перцем. Волосы — точнее, то, что от них осталось, ибо макушка его стала лысой, как яйцо, — еще не поседели, но были такими же буйными и неухоженными, как и бакенбарды. Даже волоски, росшие из ушей и носа тем гуще, чем старше становился дядя Роберт, не ведали о существовании ножниц.
Элла, так гордившаяся своими волосами, всегда заглядывалась на бакенбарды дяди Роберта. Они казались ей жирными, будто под кожей у него был густой чернозем, из которого они росли. Дядя Роберт и раньше замечал ее взгляды. Правда, он-то считал, что Элла — внимательный, хотя и не слишком смышленый ребенок.
— Интересно, если бы библейские мудрецы знали, к чему это приведет, — тихо продолжал он, — стали бы они так усердствовать со своими дарами? Возможно, они удовольствовались бы простиранием ниц перед яслями. В конце концов, они были цари, пришедшие почтить Царя, величайшего из всех них. Им следовало бы знать, что их побрякушки ничего не значат для Сына Божьего. Но зато для нас эти дары кое-что значат, — голос дяди Роберта, до сих пор мягкий и добродушный, вдруг обрел силу и язвительность. — Кое-кто из нас, может, и понятия не имеет, что это за высокие слова — «ладан, смирна» — но ей-ей, мы кое-что знаем о золоте. Еще бы нам не знать о золоте! Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок на этом острове, в нашей Великобритании, знает историю Рождества. А помнят из нее лишь одно слово — золото! Одно слово, да и встречается лишь в одном из четырех Евангелий. Одно слово, что может совратить целый народ. Золото! Что означает для мира Рождество? Золото! Кто говорит о чуде рождения Спасителя? Кто восхищается тем, что Господь в этот самый день послал Сына своего единственного принять муки за нас? За нас! За каждого из вас! И за меня! И что же, благодарим мы его? Или мы думаем лишь О ЗОЛОТЕ?!
Глаза дяди Роберта остановились на Элле. Он чувствовал ее пристальный взгляд, и ответил ей таким же. На секунду он прервал поток своих риторических вопросов, и усмехнулся.
— Мы учим наших детей помнить об утре Рождества — но что именно? Какая мысль первой просыпается в их маленьких головках при пробуждении? О младенце-Христе? Нет! Алчные мысли о подарках, языческие мысли о Санта Клаусе, и так называемом «рождественском дереве». А ведь их маленькие мозги должны бы быть невинными! Но в течение недель и месяцев, предшествующих этому святому дню, эти невинные создания подвергаются настоящей бомбардировке искушениями. Бесконечная реклама по телевизору. Кричаще-яркие одежды в каждой витрине. Торговля повсюду, куда достанет око, — наши дети даже сэндвич в школу не могут взять без того, чтобы их не искушали голоса сирен. «Купи меня! Каждая игрушка,
Кое-кто из паствы взволнованно наклонился вперед, жаждая его бичующих слов; другие вжались в спинки стульев. Теперь дядя Роберт закатил глаза, устремляя взор то ли к небесам, то ли к собственной лысине.
— Извращая Рождество в сердцах наших детей, мы повторяем то, что свершил Ирод, — избиение невинных. Мы еще хуже Ирода! Гораздо хуже! Ирод убил всякого младенца до двух лет от роду в Вифлееме и на побережьях. Мы не столь милосердны — мы убиваем каждого. Каждого ребенка, в каждом городе, деревне и селе, на берегах и на суше, младше двух и старше двух, мальчиков и девочек. Так, чтобы не осталось во всей стране ни единой капли непролитой невинной крови! — Он в экстазе потряс Библией. — И мы все еще думаем, что заслуживаем Его любви?!
Дядя Роберт отшатнулся назад. Его лицо побагровело, а пальцы на переплете Библии казались мертвенно-белыми. Он крепко зажмурился, и испустил тяжкий вздох. Когда его взор опять обратился к прихожанам, лицо его вновь стало спокойным.
— Кто из присутствующих здесь сегодня уже открыл рождественские подарки?
В каждом ряду поднялись руки, и людей чуть отпустило. Они и не представляли, в каком напряжении держали себя, пока не задвигались на стульях и не расслабили плечи. Худшее было позади. Дядя Роберт даже слегка улыбнулся, пока рука за рукой вздымались, свидетельствуя вину своих хозяев.
Теперь они были в его власти, потрясенные, напуганные и раскаявшиеся. Ярость больше не нужна. Они сделают все, о чем дядя Роберт их попросит. Он велит им отправляться по домам, и думать о Христе, пока они поглощают свой ужин. Молиться о прошении за свою алчность, а в грядущем году быть скромнее и следовать Христу.
Они пообещают все что угодно — только бы не слышать вновь от дяди Роберта, что недостойны любви Господа.
Позже, когда его синий «Ягуар Х15», номерной знак К1 NGJ, уже стоял припаркованным у дома его брата на Нельсон-роуд, дядя Роберт прочел молитву над рождественской индейкой. Около двадцати минут, никем не прерываемый, он разглагольствовал о сокращении своих доходов от бензозаправочной станции. Дядя Роберт управлял авторемонтной мастерской на Коронейшн-роуд. Когда подоспела жареная индейка, дядя Роберт плавно съехал с проблем мирских на мировые.
— Дорогой наш Господь и Отец, в сей самый святой из дней прими наше нижайшее благодарение за то, что даровал нам грядущее блаженство, и за дар Сына Твоего, нашего Спасителя.
Элла и Фрэнк сидели не шелохнувшись, сложив ладони, зажмурившись, пока дядя Роберт не добавил:
— Если б мне не приходилось платить налог на добавленную стоимость за внешние устройства, все было бы не так плохо.
— Точно, — отозвался Кен. — Джули, передай Роберту тарелку.
— Видишь ли, одиннадцать девяносто девять за банку масла — вроде как дороговато, — продолжал дядя Роберт. — Но следует помнить, что почти два фунта из них уходит прямиком налоговому агенту.
— И то верно. Тебе грудку или ножку?
— И того и другого, Кении, по кусочку. Видишь ли, я голосовал за лейбористов, впервые за двадцать три года, и впервые за двадцать три года они выиграли — и что же? Ничего не изменилось! НДС, пошлины на бензин, автомобильные налоги — разве стало бедному человеку хоть чуть-чуть легче? Не доверяй ни принцам, ни сынам человеческим, от которых тебе никакой помощи! Джули, вон та брюссельская капуста очень аппетитно выглядит…