Дюна
Шрифт:
Он откашлялся, словно хотел что-то добавить, потом резко повернулся и пошел по направлению к выходу, откуда по-прежнему доносился грохот выгружаемых ящиков. Его голос зазвучал уже снаружи, командный и высокомерный, — он всегда так разговаривал со слугами, когда спешил:
— Леди Джессика в главном вестибюле. Отправляйся к ней немедленно.
Хлопнула наружная дверь.
Джессика встала перед портретом отца герцога. Он был написан давно, знаменитым художником Альбой. Старый герцог тогда еще не был стар. Он был изображен в костюме матадора, с алым шарфом, перекинутым через левую руку. Молодое лицо,
— Будь ты проклят! Проклят! Проклят! — прошептала она.
— Что прикажете, благороднорожденная?
Женский голос, тонкий, почти звенящий.
Джессика резко обернулась и увидела маленькую седую старушонку в бесформенном коричневом платье прислуги. Старушонка ничем не отличалась от тех, кто встречал их на космодроме: такая же сморщенная и высохшая. Все туземцы, которых она видела на Аракисе, подумала леди Джессика, похожи на высушенный банан. Но тем не менее Лето утверждает, что они сильны и жизнестойки. Да, и еще их глаза — бездонные синие колодцы без следа белков, таинственные, даже пугающие. Джессика заставила себя отвести взгляд от незнакомки.
Старуха сухо кивнула:
— Меня зовут Мейпс Шадут, благороднорожденная. Что прикажете?
— Можешь называть меня миледи, — ответила Джессика. — Я не благороднорожденная. Я раба и наложница герцога Лето.
Еще один кивок.
— А есть еще и жена? — с некоторым удивлением старуха снизу вверх посмотрела на Джессику.
— Нет. И никогда не было. Я единственная… спутница герцога и мать законного наследника.
Про себя Джессика усмехнулась — с какой гордостью она произнесла эти слова! Что говорил святой Августин? «Разум приказывает телу, и оно подчиняется. Разум приказывает самому себе и встречает сопротивление». Именно так — в последнее время я все чаще встречаю сопротивление. Пора хорошенько заняться собой.
С улицы донесся пронзительный крик. Потом еще и еще: «Су-су-сук! Су-су-сук! Су-су-сук!» Потом: «Ихут-эй! Ихут-эй!» И опять: «Су-су-сук!»
— Что это? — спросила Джессика. — Я уже несколько раз слышала такие крики, когда мы сегодня утром ехали по городу.
— Всего лишь продавец воды, миледи. Но пусть вас это не тревожит. В цистернах замка помещается пятьдесят тысяч литров, и они всегда полны, — она посмотрела вниз, на свое платье. — Вы видите, миледи, я даже не надела свой влагоджари, — она захихикала. — И до сих пор жива.
Джессике очень хотелось расспросить эту вольнаибку, выяснить у нее побольше. Но дела по дому не могли ждать. Тем не менее она отметила про себя, что понятие богатства здесь напрямую связано с водой. От этой мысли ей стало неуютно.
— Мой муж сказал мне, что Шадут — это твой титул, Мейпс. Мне знакомо это слово. Это очень древнее слово.
— Вы знаете древние языки? — спросила Мейпс. Она явно забеспокоилась.
— Языки — это первое, что изучают в Бен-Джессерите. Я знаю ботани джиб и чакобсу. И все языки охотничьих племен.
Мейпс кивнула:
— Легенда рассказывает об этом.
Джессика подумала: Зачем я ломаю эту комедию? Но кто может
— Я знаю Темные Тайны. Мне ведомы пути Великой Матери, — продолжала Джессика. В облике и поведении вольнаибки она заметила отчетливые признаки предательства.
— Майпс праджья, — заговорила она на языке чакобса. — Андраль тер пара! Трада сик баскакри майсес паракри…
Мейпс отступила назад, словно собравшись спасаться бегством.
— Мне многое известно. Мне известно, что ты рожала, любила, боялась. Что ты убивала и будешь убивать еще. Я много что знаю.
Понизив голос, старуха осторожно сказала:
— Я не хотела вас обидеть, миледи.
— Ты говоришь о легендах, ты ждешь от меня правильных ответов. Слушай, вот ответы, которых ты ждешь: ты пришла сюда совершить убийство. На твоей груди спрятано оружие.
— Миледи, я…
— Что ж, ты можешь пролить мою кровь и взять мою жизнь. Но запомни — сделав это, ты вызовешь такие разрушения, которых и в самом страшном сне не представить. Умереть — еще не самое худшее, ты это знаешь. Даже если мы говорим о целом народе.
— Миледи! — взмолилась Мейпс. Казалось, она сейчас бросится ей в ноги. — Оружие это я принесла, чтобы подарить тебе, если ты окажешься той Единственной.
— Или убить меня, если не окажусь, — она безмятежно посмотрела на потрясенную старуху, как их учили в Бен-Джессерите. Спокойный вид действовал на противников гораздо сильнее, чем угрозы и крики.
А теперь мы постараемся добраться до сути, подумала Джессика.
Старуха медленно расстегнула свое платье на груди и вытащила темные ножны. Их них торчала черная рукоятка с углублениями для пальцев. Взявшись одной рукой за рукоятку и держа ножны другой, она извлекла молочно-белое лезвие и подняла его острием вверх. Казалось, что лезвие светилось изнутри и сияло каким-то внутренним светом. Оно было обоюдоострым, как кинжал, длиной сантиметров двадцать.
— Вы знаете, что это такое, миледи?
Джессика знала. То был знаменитый аракианский ай-клинок. О нем ходило множество разных слухов, но он никогда не вывозился за пределы планеты.
— Ай-клинок.
— Немногим ведомо это слово. А вы знаете, что оно значит?
Это не праздный вопрос. Вот для чего вольнаибы пошли ко мне в услужение — ради одного-единственного вопроса. От моего ответа зависит, прольется кровь или… или? Она хочет, чтобы я ответила, что значит этот нож? Ее зовут Шадут. Это на языке чакобса. На чакобса нож — «творило смерти». Она уже забеспокоилась. Что же, я знаю ответ. Тянуть больше нельзя. Медлить далее столь же опасно, как и ошибиться.
— Это творило…
— А-а-а-у-у-у, — взвыла Мейпс. В этом звуке было и горе и облегчение одновременно. Она задрожала всем телом, и блики от ножа, сверкавшего в ее руке, заметались по комнате.
Джессика замерла, выжидая. Она уже собиралась сказать, что нож — творило смерти, а потом добавить еще одно старинное слово, но интуиция удержала ее, а благодаря хорошей выучке, ни один мускул на лице не дрогнул.
Ключевым словом оказалось «творило».
Творило? Творило.