Двенадцать поленьев
Шрифт:
Вечером пришёл Саша, и друзья, сорвав листок, припрятали его со словами:
— Первый день работы у Русакова кончился. Полезай, вторник, в коробку!
Но мальчикам не терпелось заглянуть и дальше в календарь.
Тесня друг друга лбами, они приподнимали листочки.
— Среда... четверг... пятница — это уже четыре дня. Суббота и воскресенье — выходные. Дальше — понедельник, опять вторник, среда...
Наконец отметили красным крестиком листок, на котором кончатся девять дней с половиной.
—
— А подарки за это делают?
— Лучший, — отвечаю, — подарок для Николай Николаевича — это не мешать ему работать. И не беспокоить его, когда отдыхает... Согласны?
— Согласны, — сказали мальчики и потащили меня к телефону. Принялись уговаривать: — Ну, только ещё разочек... Ну, пожалуйста... И больше не будем звонить...
— Уговор?
— Уговор.
Оставалось взять трубку телефона.
Но то, что я услышал от Русакова, поразило меня.
— Что? Что?.. Ещё на день убавили — да мыслимо ли это? Ах, это уже станочники? Их заслуга?..
Николай Николаевич стал мне объяснять, что станочники, посоветовавшись с учёными, прибавили скорости станкам, кроме того... Но я уже его не слышал. Мешали мальчики. Словно ошалели от радости. Услышав про восемь с половиной, запрыгали, затопали, как козлы...
Так и не дали договорить по телефону.
А Николай Николаевич:
— Извините, некогда... Спешу!
— Куда же? — удивился я. — Сразу после работы, без отдыха, да ещё глядя на ночь?
А он, смеясь:
— Песни петь!
На этом телефонный разговор прервался.
Пришла и кончилась среда.
Мальчики сорвали ещё листок календаря.
Потом долго вертелись у телефонного аппарата. Но я сделал вид, что не замечаю их нетерпения.
Кончилось тем, что приятели посетовали на свою горькую ребячью жизнь, повздыхали — и отправились спать.
Наступил четверг. Вечером Алёша и Саша сорвали листок календаря, третий по счёту.
Нетерпение ребят нарастало. Да я и сам рад был бы узнать, что там, у Русакова, — геройское ведь дело начал!
Но уговор: не беспокоить человека. Так тому и быть.
Наступила пятница.
Вечером мальчики, уныло волоча ноги, подошли к календарю.
Дивился я на них: ведь согласились со мной, что нехорошо надоедать Николаю Николаевичу телефонными звонками, а теперь, глядите, на меня же и сердятся... Да, ладно, не обижаться же деду на внучат!
Протянули мальчики руки, чтобы сорвать четвёртый по счёту листок календаря, но тут зазвонил телефон.
Ребята замерли в ожидании.
Я схватил трубку.
Не сразу узнал я Русакова. Он пропел:
Только после этого поздоровался.
— Хорошая, — говорю, — песня. Вижу, что вы в добром здравии, Николай Николаевич!
А он опять поёт. Пропел мне из песни последний куплет: «...И на Тихом океане свой закончили поход...» Помолчал, словно ожидая, не скажу ли я ещё чего-нибудь. И опять пропел эти слова — да настойчиво так: «...свой закончили похо-од!»
Закончили?.. И у меня мелькнула мысль: «Да ведь это он о себе...»
— Николай Николаевич! — закричал я в трубку. — Верить ли? Это выше моего понимания. Прошло всего четыре дня...
— И штамп готов, — сказал Николай Николаевич. — Да и новая деталь уже поставлена на место. Да и машину уже упаковывают. Сегодня отправят в Индию.
Ошеломил он меня. Не найду, что и сказать.
— Наверно, — говорю, — здорово устали?
— А об этом, — отвечает, — даже и не думается... Все четыре дня не отходил от верстака — да и ночей прихватил. Эх, дружно поработали, с песнями!
Потом он сказал так:
— А интересно получается! Был я радистом и понял в бою: неспроста ключом постукиваешь — ответ держишь за успех полка и за жизнь товарищей. Стал инструментальщиком — и опять, чувствую, я же в ответе! Только теперь уже не за полк и солдат своих, а за целую страну, народ которой хочет победить нищету и голод. И подумалось мне, — сказал Русаков, — а ведь я сам лично отвечаю и за мир на земле и за счастье всех людей. — Он рассмеялся. — Вот, — говорит, — какими делами ворочу! А поглядеть на меня — кто я такой? Да простой рабочий!
Я дружески поправил его.
— Извините, — говорю, — Николай Николаевич, но вы не простой рабочий. А советский. Вы — гражданин великой страны Ленина.
И в этом вся суть.
Утром 7 Ноября мы сидим перед телевизором. На душе светло, празднично. Мальчики прикололи к рубашкам свои октябрятские значки.
На экране — Дворцовая площадь. Зимний в дымке осеннего тумана. Полные зрителей трибуны.
Только что закончился парад. Площадь опустела и от этого кажется особенно длинной и широкой.
В ожидании демонстрации, которая всегда очень нарядна, сидим — переговариваемся.
Крепко запомнилось мальчикам знакомство с Русаковым, и они хотят узнать о нём ещё и ещё.
Вот и сейчас Алёша деловито наморщил лоб и спросил:
— А как это всё-таки у него получилось — что золотые руки?
— Как у всех, — ответил я. — Сначала была школа, уроки труда...
— Ну, хорошо, пусть уроки труда... — Алёша сказал это с таким выражением, словно пришлось проглотить горькую пилюлю. — А дальше как было?