Два лета
Шрифт:
– Э-э, bonjour? – решаюсь я.
– Саммер! – врывается голос мамы, она говорит взволнованно и в то же время с облегчением.
– Мама? – я моргаю и провожу рукой по спутавшимся волосам.
Мамин голос – здесь, это сбивает меня с толку. Я замираю у стола и смотрю в окно. Оно выходит на брусчатую Рю-дю-Пэн. Булочная закрыта. Я закусываю губу. Это первый разговор с мамой после ссоры.
– Почему ты не позвонила? – требует она ответа, и меня охватывает чувство вины. – Я утром проверила твой рейс, узнала, что самолет приземлился, но прошло уже десять часов!
– Погоди-ка. –
– Десять часов, – мама нетерпеливо вздыхает. – У нас три часа дня. А у вас, значит, девять вечера?
Ой-ой-ой. Теперь все ясно: закрытая булочная, пустой дом, розовый свет из окна. Должно быть, здесь солнце летом заходит еще позже, чем у нас. Я представляю, как шло время, пока я спала наверху на узкой кровати: Элоиз и Вивьен занимались своими делами, небо над Ле-дю-Шеман превратилось из голубого в пыльно-розовое.
– Я немножко вздремнула, – объясняю я смущенно, усаживаясь на стул. – Прости.
Интересно, можно ли считать мое «прости» иносказательным извинением за ссору? Так было бы намного проще, чем сейчас неуклюже лезть в дебри наших отношений. Мам, помнишь, как я вышла из себя, когда ты сказала, что отец может подвести? Так вот, получается, ты была недалека от истины!
– Нет, это ты меня прости, – говорит мама.
Я выпрямляюсь на стуле. Хороший способ извиняться на все случаи жизни.
– Я не хотела будить тебя, – продолжает она уже спокойнее. – Я не собиралась звонить на домашний, просто твой отец пропустил уже два вызова на мобильный. – Она откашливается. – Как он там вообще? – Вопрос звучит сухо.
Я сглатываю и смотрю в темный экран компьютера. Похоже, мама не знает, что отец в Берлине. Может, ей и не нужно этого знать. Сердце начинает колотиться чаще. Я обычно не вру маме – спасибо хорошим отметкам и малоактивной личной жизни, врать пока не приходилось. «Честность работает в обе стороны», – любит повторять мама; имеется в виду, что если я откровенна с ней, то и она откровенна со мной. В этот момент, однако, я размышляю, не стоит ли послать честность в короткий отпуск.
Ведь если сказать маме правду, меня до конца жизни будет преследовать «что я тебе говорила». Она сразу же заставит вернуться домой, и тогда все пропало: «моя судьба» превратится в пшик. То, что отца нет, конечно, огорчает и действует на нервы. Но мои страх и замешательство сразу по приезде теперь куда-то делись. Я осмелела.
– Он… в порядке, – наконец отвечаю я, ладони потеют. Я пока не соврала: отец, думаю, в порядке. Просто он в Берлине как бы. – Занят, – добавляю я, что вполне можно считать правдой, принимая в расчет слова Вивьен об открытии какого-то музея.
– Ну, он всегда занят, – хмыкает она и замолкает.
Задержав дыхание, я мысленно молюсь, чтобы мама не начала копать дальше и в конце концов не докопалась до правды.
– А ты? – спрашивает она спустя мгновение, ее голос запинается. – Ну, как там… вообще?
– Здесь очень красиво, – отвечаю я. – И еда вкусная. – Пока никакой лжи.
– Хорошо, – эхом отзывается мама, слегка откашливаясь. – А есть
Следующие слова тонут в знакомом реве блендера. На заднем плане слышен родной голос, речь идет о чернике.
– Тетя Лидия пришла? – спрашиваю я маму, охотно меняя тему. – Чем вы там занимаетесь?
Тетя тоже работает в Хадсонвиллском колледже, как и мама, только она преподает фотографию, а не философию. И обе этим летом ведут в кампусе программы.
– Почему вы не на работе? – А вдруг мама отменила занятия, потому что волновалась за меня?
Мама прыскает со смеху.
– Ну что ты! Сегодня Четвертое июля!
Это так неожиданно, что у меня голова закружилась.
– Ой, точно! – невнятно бормочу я.
Ну вот, приехали. Я совсем недолго в другой стране, а уже забыла свой любимый праздник [25] . Я выглядываю в окно, почти надеясь увидеть бегущих по улице детей с бенгальскими огнями и американскими флажками. Но на Рю-дю-Пэн, конечно, никого.
– Мы делаем красные, белые и черничные смузи, – старается мама перекричать блендер. – Будем потом пить их и смотреть фейерверк.
Интересно, она это нарочно, чтобы я ощутила тоску и ностальгию? А ведь сработало: сердце сжалось, горло сдавило. Мне вдруг хочется рассказать маме обо всем: о том, что отец не приехал в аэропорт, что я от случайной гостьи узнала, где он, что есть еще одна невыносимая гостья, что здесь много курят… Если я сейчас же не положу трубку, то больше не выдержу и признаюсь.
25
Четвертое июля – День независимости США.
– М-м-м, мне надо идти, – вырывается у меня. Я отодвигаю стул назад, будто и вправду собралась уходить.
– Куда идешь? – подозрительно спрашивает мама.
– Я… – Надо соображать быстро, я вспоминаю предложение Вивьен. – Я тут кое с кем подружилась. – А вот это, дамы и господа, уже настоящее вранье. – Я встречаюсь с ней и… м-м-м… ее друзьями в кафе.
Спасибо, Элоиз.
– Подружилась? Хорошо, – говорит мама. Но ее голос снова напряжен, будто сжимающаяся пружина. – А как ты… то есть кто…
– Оставь Саммер в покое! – кричит тетя Лидия на заднем плане. Жаль, не могу сейчас ее обнять – не придумали еще трансатлантический способ.
– Потом с тобой поговорим, мам. – Я поспешно прощаюсь. – Привет тете Лидии! С праздником!
– Передай, пожалуйста, отцу, чтобы позвонил мне, – просит мама, но уже поздно; я нажимаю отбой и возвращаю телефон на место.
Я выдыхаю, опираясь на стол, меня бросает в дрожь от неопределенности. Локтем задеваю компьютерную мышку, и экран загорается. В правом верхнем углу, где обычно часы, высвечивается 21:14. Я не понимаю, что означают эти цифры. Я вообще ничего не понимаю. Нет. Не совсем так. Кое-что я все-таки понимаю: нужно связаться с отцом, ведь мама считает, что он со мной в Ле-дю-Шеман. Вот почему с враньем сложно: оно ведет к новому вранью.