Чтение онлайн

Натали почувствовала себя усталой. Лебрен слишком часто танцевал с Миньоной. Семнадцать лет, буйная шевелюра, коротенькая юбочка, остроносые лодочки… Под прекрасными белыми кружевами шали – подарок Луиджи ко дню рождения – Натали незаметно прижала руку к груди. Она могла безнаказанно обращаться к своему прошлому, никто не знал его, даже Луиджи. Никогда в своей жизни я не была такой мелочной, такой вялой, такой жалкой, как нынче вечером. Я сама такая, каких я ненавижу больше всего на свете, я – родная сестра Фи-Фи. Раздались крики, требовали тишины; прежде чем перейти ко второй части программы, к показу картины Кристо Луазеля, давайте сначала для настроения послушаем, как Василий поет цыганские романсы…

Василий спел тенором все, что поется в ночных русских барах. Остальные тем временем ели мороженое. Под гром аплодисментов Василий

вернулся на место. Официанты внесли шампанское. Луиджи постучал по рюмке, поднялся со стула, и все замолчали.

– Сегодня, в день рождения Натали, каждый из нас принес ей подарок. Наши сердца, сердце каждого, уже давно принадлежат ей. Она хранит их в тепле и в холе рядом со своим собственным сердцем. Она – наш талисман. Сейчас вы увидите подарок Кристо, механическую картину, которую он создал в честь Натали и которую назвал «Душа». Душа, непознаваемое. Выразить это непознаваемое – такова задача художника. Пусть же Натали, наша душа, соблаговолит от нашего, как и от своего имени, поцеловать Кристо за то, что он посягнул на недосягаемое.

Луиджи сел. Натали привлекла к себе Кристо, но он так дрожал, что она удержала его в своих объятиях…

– Тушите свечи! Тише!

В полном мраке лучи прожекторов осветили закрытую тканью картину… Пробили часы с музыкой. Холст упал к подножию картины.

В широкой и глубокой раме с зеркалами была заключена не то икона, не то вывеска, нечто вычурное, примитивное, черно-серое, бело-кружевное, местами слегка позолоченное. В центре – Натали, застывшая, присноблаженная… А вокруг нее почти все присутствующие в зале. Музыка, начавшаяся звоном колоколов, ширилась, и картина пришла в движение. Дружное «ах!» проплыло по залу.

Когда все налюбовались картиной, вблизи и издали, доктор выключил механизм, потушил прожекторы и зажег в зале обычный электрический свет. Гости поднялись из-за стола, пили ликеры и кофе, теснясь у маленького столика или сидя в низеньких креслах, и говорили только о картине, об этом необычайном творении… Иконография во всей ее первозданной чистоте! Нельзя себе представить, чтобы скептик, чтобы человек, ни во что не верящий, мог создать такую прекрасную картину. Наивность, соединенная с верой… Еще точнее: великое умение и мастерство, соединенные с верой, ведь самое худшее – это половинчатость, посредственность, мещанин, утративший сердечную простоту, но не достигший мудрости… И если такой человек владеет лишь голой техникой, но не мастерством, тогда получается сплошная посредственность «произведений искусства». Странно, я бы сказал, даже как-то тревожно это пристрастие ребенка к черным тонам… Складки, образуемые десятком тоненьких черных линий на белом одеянии Лебрена, преподносящего в дар Натали берцовую кость, которая то ломается, то срастается… И доктор Вакье, весь в черном, складки на его одеянии обозначены тоненькими белыми линиями, а на плече, там, где у шарманщиков обычно сидит обезьянка, у него – паяц, которого он дергает за нитки. А вы заметили, что все фигуры облачены в одеяния, а не просто в пиджаки и платья? Верно, но Миньона изображена в платье… Но главное в ней тело, грудь! Во всей их святой невинности… А взаимосвязь между фигурами, тянущимися к Натали, их дары и эта явная нужда в ее помощи. А жест Натали – приидите ко мне! Не нахожу… По-моему, она просто раскинула свои руки, свои крылья и не движется. Только она одна не движется… Белые кружева на ее шали похожи на оперенье голубки. Вырисованы во всех подробностях… Ручная работа! Вот мы восхищаемся кибернетическими машинами, а когда говорим о совершенстве, не находим иного определения, кроме «ручная работа»!… Н-да… Бесспорно одно – все это излучает какую-то магическую силу… Кристо решил создать автомат, который делает что-то ради чего-то. Таково единственное средство оправдать эту ничем не оправдываемую повторяемость. Кроме простого движения, передразнивающего человека, есть то, что выражено этим движением… Картина Кристо – это акт веры, любви…

Забравшись к отцу на колени, Кристо слушал, растерянный, потерянный. Марсель сиял, единственное, на что он сейчас был способен, это сиять. Казалось, они никогда не кончат говорить о картине…

Какая находка – эти кружева Натали, они сливаются с синевой вод первого плана и образуют на каждой волне маленькие белые гребешки… А эти головы алжирцев, посаженные тесно-тесно? Виден каждый завиток, беленькая закругленная спиралью черта, тоненькая, тоненькая… Лица… да, лица… они похожи друг на друга,

и у всех глаза продолговатые, как зазор на ножницах… Именно глаза, как зазор на ножницах, обведенный темными кругами, а зрачок круглый, черная точка на белом фоне. Но Натали сразу можно узнать. Какая смелость посадить ее анфас, в таком вот ракурсе, а посмотрите на колесики в черепе Луиджи! Только у ребенка может быть такое конкретное воображение… Невольно задаешь себе вопрос, что с тобой станется, если ты не шевелясь будешь сидеть перед этой картиной и глядеть на нее долго-долго… Передумаешь тысячу мыслей, тысячи прекрасных мыслей. Именно так! Если вы будете глядеть на заводного писца или, скажем, на Вокансоновскую утку, вы ни о чем думать не будете, вы просто будете улыбаться! Душа… И все эти охотники поболтать погрузились в задумчивое молчание.

– Душа? – повторил Клод-скульптор вопросительным тоном. – Если послушать ученых, так душу в один прекрасный день можно будет выразить каким-нибудь математическим уравнением со многими неизвестными. Души можно будет производить по желанию – добрые или злые…

– Я врач, но признаюсь, я лично не верю в нее, в науку. Я хочу сказать, что наука движется вперед только благодаря художникам. Ученые пасуют перед мыслью об абсурдности и научной ереси, а художника ничто не останавливает, он не скован наукой… Поэтому-то он и проникает в закрытые для науки двери; он свободен, ничто не стесняет его интуиции…

– Интуиция! – Лебрен так и подскочил. – Вы совершенно нравы, Вакье. Все начинается с гениальной интуиции, а потом уже приходит черед доказательствам.

– Наконец-то мы с вами согласны! На мой взгляд, научная интуиция предполагает дар наблюдательности так же, как и творчество художника. По радио я слышал историю маленького Гаусса, гениального математика, родившегося в конце XVIII века. Как-то в школе учитель, чтобы утихомирить детвору, задал им задачу: сложить все числа от одного до ста… И что же, Гаусс через три минуты уже отдал ему тетрадь с правильным решением! Он заметил, что при сложении первой и последней цифры, второй и предпоследней всегда получается 101: 100 + 1 = 101,99 + 2 = 101 и т. д. Таким образом, общая сумма составила 101, умноженное на 50. Заметил с первого взгляда: дар наблюдательности… Вот что такое интуиция.

Тут все сцепились: учитель презирал интуицию, единственное, что он ценит, это коллективный труд… з наше время научный прогресс находится в руках коллективов… Ну ясно, это бесспорно, да и не может быть иначе! Но все-таки первый толчок, огонь, воспламеняющий порох, искра, падающая в бензин, все-таки исходят от индивидуального синтеза, от интуиции! Все начинается с гениальной интуиции! Какое-нибудь научное открытие может быть конечным результатом тысячи и тысячи опытов, но оно может опередить опыты, которым останется лишь подтвердить обоснованность открытия.

– Так или иначе, – сказал Рене Луазель, стараясь утихомирить спорщиков, – прогресс в наши дни заключается в претворении науки в практику. Исследователи находят, гипотеза подтверждается… и вот вам, уже строится завод!

– В этом вы, мой друг, как я вижу, оптимист, – заметил Луиджи. – С тех пор, как математика оперирует бесконечно большими величинами, весь строй науки изменился – это весьма утешительно. Все можно измерить, и все можно выразить. Бесспорно, весь мир будет переосмыслен. Кибернетика уже позволяет нам предвидеть…

И разговор зашел о современных чудесах… Потом учитель долго объяснял присутствовавшим опыт введения новых учебников, заменяющих педагогов. Учебники эти задают ученику известное количество вопросов, предвидят все неправильные ответы и отсылают его на страницу, где имеется правильный ответ. В конечном счете это своего рода кибернетическая машина.

Кристо никогда не говорили, что нужно молчать, когда беседуют взрослые. Напротив, все всегда его охотно слушали.

– Вечно одно и то же! – заявил он, сердито махнув рукой. – В конце концов упрутся в астрономические цифры. Вот вы говорите, все неправильные ответы… Невозможно, чтобы все, все… это все только у нас в голове существует. Количество комбинаций слишком велико, чтобы дать все. Если мы хотим воспроизвести человека, его мозг, сокращение мышц, машина получится такая громоздкая, что практически ее сделать нельзя. Все искусственное гораздо, в тысячу раз грубее, чем природа… А уж если к этому прибавить внутренние субъективные знания… Вот к чему я вел…