Чтение онлайн

Знакомая (переводчик с французского) ушла с работы и попробовала устроиться в школу, куда отдала ребенка. По наивности думала, что ее, синхронистку с торезовским дипломом, примут с объятьями, — держи карман шире. Отказали не то чтобы категорически, но — «у нас очередь специалистов с большим стажем», пока возьмите кружок, зарекомендовать себя, — и на том спасибо.

Так в Москве, которая status in statu, в России же, то есть в провинции — очередная бюджетная хиросима. Пока не во всей стране, но в 21 регионе начали постепенно вводить НСОТ — Новую систему оплаты труда. Это тонкое дело: есть базовая часть и «стимулирующая»; последняя — за «качество образования», определяемое по хитро вывернутому списку критериев, в каждом регионе свой. Все, за что боролись долгие годы, — звания, категории и даже священная корова

учительского космоса — «часы», «нагрузка» — в одночасье оказались незначимыми; зарплата напрямую стала зависеть от количества учеников в классе, плюс к той самой качественности учителя — зависящей фактически от его отношений с администрацией. Самые уязвимые школы — сельские, малокомплектные, районные — оказались в проигрыше. Это какая-то финансовая алхимия, в которой никто не может толком разобраться. Бухгалтеры пыхтят, плюсуют 332 р. 84. коп. и 59 р. 91 коп., выходит стон и плач.

В декабре около 1300 учителей отправили Медведеву и Путину большое пронзительное письмо: у нас увеличилась нагрузка и упала зарплата на несколько тысяч, помогите! Крик из Оренбургской области: «Учитель со стажем в 2 раза ниже моего с 12 часами получает больше, чем я, только потому, что у нее среднее количество детей больше. А у меня 27 часов. Почему часы так обесценились? Это несправедливо!!!» Из сельской школы Воронежской области (поселок Седмица, 340 учеников): «Все уровни власти заявляют, что с принятием НСОТ средняя заработная плата увеличилась чуть ли не на 50 %. А у нас не хватает денег на зарплату из фонда оплаты труда. Мы, учителя, что, еще и великими экономистами и бухгалтерами должны быть... В сентябре молодому специалисту, учителю физкультуры были начислены 2885 р. при 18,5 часах. Конечно, он рассчитался, даже не получив такую „повышенную“ зарплату. Я учитель информатики и одновременно замдиректора, на сегодняшний день без налогов получаю чуть больше 8 тысяч рублей». Кричат сельские учителя республики Саха, Карелии, Самарской и Иркутской областей, Коми, — в Москве, поди, локти кусают, что провели образовательный интернет в медвежьи углы — и теперь всякая обкраденная сельская учительница может прокричать на весь мир о государственном грабеже. Город Кохма, Ивановская область: «И без того низкий уровень жизни учителей опустился еще ниже. Зарплата больше похожа на подачку или милостыню. Разве 6000—8000 рублей — это достойная зарплата для людей, которые имеют дело с детьми? Разве на эти деньги можно жить?.. За урок нам теперь платят в среднем 48 рублей...»

Этих катастроф уж сколько было — каждое повышение в центре отзывалось слезами в регионах; дарили нарядную московскую копейку — отнимали пять местных, губернаторских. Тысяча рублей для сельского учителя — бюджет на несколько дней, и вот этот бюджет за просто так отбирают.

Вспоминаются заботливые, прошлогодней давности слова начальницы псковского образования: «Новая величина оклада не должна быть меньше минимальных затрат на жизнь человека». Минимальные затраты на жизнь человека — это сколько?

— Вот-вот, — говорит Марина Николаевна. — Если бы оно было, российское педагогическое сообщество, допустило бы оно такое? А забастуют сельские — никто не поддержит. Москва вообще не вздрогнет.

— Не вздрогнет, — соглашаюсь я. — Но все-таки существуют в, как ты говоришь, среде какие-то проявления корпоративной солидарности?

— Конечно! Два историка, к примеру, поставляют друг другу учеников. Я-то не могла заниматься со своим учеником, — получится, что я плохо учу и вымогаю деньги за свои ошибки. Поэтому я говорила мамаше, как все плохо, и десять раз повторяла, что я не возьмусь, мне не позволяет педагогическая этика. Может быть, Ольга Иванна возьмется, но вряд ли, зайдите к ней на всякий случай.

— Ты так и говорила — «педагогическая этика»?

— Ну да.

— А если ребенок из бедной семьи?

Марина мотает головой.

— Бедным я иногда и оценки завышала, последнее и вор не берет. Это, кстати, тоже этика. Потому что она у нас знаешь какая?

Отодвигает чашку и строго, без улыбки, говорит:

— Живая. Очень живая этика.

Матрешка как образ истории

Тоталитарная суть открытого общества

Максим Кантор

 

 

Двадцать

лет назад мы наблюдали показательное крушение марксистской утопии. Обитатели социалистических государств с надеждой смотрели на Запад, где, как им казалось, властвовали не утопические законы, но практика цивилизации. Оказалось, что гражданское общество с гарантированными свободами — такая же утопия, как развитой социализм.

 

Поражает не беда, но отсутствие адекватного восприятия таковой.

Все рухнуло в одночасье, но тихо, без пафоса. Смотришь окрест — и вроде как все нормально. Позвольте, еще вчера писали, что лучше западной цивилизации ничего нет, и вот — она обвалилась. Еще вчера дальновиднее наших правителей не было никого — оказывается, будущее народа тает, как мороженое. Вчера демократию объявляли гарантией прогресса — а что сегодня?

Мир открыл рот, чтобы крикнуть, а кричать нечем — нет языка. Обнаружилась забавная вещь: нет единого, внятного всему социуму, языка, на котором можно рассказать о народной беде. Где он, зов трубы, где плакат «Ты записался в добровольцы?», где картина «Герника»? Некогда Мстислав Ростропович появился с виолончелью в осажденном Белом доме, какой же маэстро возьмет в руки смычок на ступенях Сбербанка и «Леман Бразерс»? Актуальный художник может показать гламурный видеоклип — но насколько данное самовыражение обозначит интерес обманутого вкладчика, безработного врача, нищего слесаря? Неужели между слесарем, врачом и художником нет ничего общего, нет никакого единого интереса, который сегодня ущемлен?

Вдруг стало понятно, что с обществом никакой беды не произошло, просто потому что общества (в терминологии прошлого века) уже нет. Народ, да, сохранился, переживает демографический катаклизм и очередной приступ нищеты. Племена присутствуют, их будут стравливать. Государство в наличии — вон министров сколько. Но государство не выполняет представительских функций, оно существует автономно, невозможно представлять общество, которого нет.

Вот стены города, — сказал спартанский царь, указывая на граждан Спарты. Президент России должен бы указать на загородные коттеджи и сказать: вот граждане города! Ничем иным, кроме как элитным жильем, наличие гражданского достоинства доказать невозможно. Это наша не-аристотелевская логика.

В рамках классической логики следовало бы рассудить так. Общество — это союз граждан, связанных культурой и историей, принявших порядок взаимных обязательств, ответственности за старых и малых, за завтрашний день и продукт труда. Если нажива кучки прохвостов отменяет заботу о здравоохранении — это означает, что общества не существует. Если договоренностей о завтрашнем дне нет, то называть собрание людей обществом нет возможности. Раз нет общества, не может быть и общественной элиты. Элитой общества не могут считаться удачливые мошенники и тираны. Коль скоро нет элиты общества, не может быть и элитной недвижимости. Например, в Исландии нет крокодилов, и потому нельзя шить чемоданы из крокодиловой кожи. Однако в этом пункте аристотелевская логика дает сбой. Элитная недвижимость-то у нас есть! И рассуждение сыпется: раз есть элитная недвижимость, значит, есть общественная элита, а если общественная элита есть, стало быть, и общество существует.

Именно так и строили гражданское общество — начав с декораций. Недостроенные коттеджи в античном стиле расскажут потомкам о прекрасной мечте прадедов: построить демократический полис с гражданскими правами и свободами. Были, скажут наши правнуки, такие прекраснодушные мечтатели — менеджеры среднего звена нефтяных компаний, люди широких взглядов, меценаты, идеалисты. Они хотели видеть нашу страну богатой и достойной, но вот не сложилось.

Когда социологи опасаются революции, они опасаются процессов, бурлящих в обществе. Чтобы опасаться революции, надо допустить наличие гражданского сознания в хозяине коттеджа с лебедями на фронтоне. Конечно, можно сказать, что уволенный менеджер «Лукойла» является одновременно и гражданином: в качестве менеджера он построил коттедж, а в качестве гражданина он воздвигнет баррикаду. Вот, например, бывший премьер-министр, сидя в усадьбе сомнительного происхождения, призывает к социальной справедливости.