Дротнинг
Шрифт:
А скрываться от чужого взгляда Локи умеет. При нужде он и обличье может себе поменять…
Эта мысль пролетела в уме у Забавы яркой искрой, высветив вдруг то, о чем она не задумывалась прежде. И потрясенная Забава выпалила:
— Я тут припомнила… ведь кто-то изменил лица ведьмам, которых утащили из Йорингарда. Да так, что потом их никто не узнал. А Локи умеет изменять свое обличье. И, наверно, чужое? Если он может заколдовать себя, то других и подавно…
Забава осеклась — а Сигюн опустила руку.
— У тебя путаются мысли, Сванхильд. Может, тебе не хватает воздуха? Ты, случаем, не задыхаешься? В пещерах бергризеров с этим вечно беда. В них, бывало, даже умирали от удушья!
Уж не угроза ли это, молча подумала Забава.
А следом в уме у нее закружились догадки. Дочерей Гунира из Йорингарда уволокли в пещеру под землю — как ее саму. Потом им поменяли лица. Неужто Локи был замешан в том деле? Но в чем была его выгода?
Может, и баба, что стоит рядом — не Сигюн, а Локи в бабьем обличье? И он снова что-то затеял? Потому и помог ей сбежать от Харальда?
Мне бы подумать об этом прежде, внезапно промелькнуло у Забавы. Подумать, а не верить россказням Локи о их великой благодарности, его и Сигюн…
— Я тебе родня, Сванхильд, — мягко заявила Сигюн тем временем. — Мы породнились через дитя, которое ты носишь в животе. К тому же я многим тебе обязана. Пойдем со мной. Только так ты выйдешь отсюда.
И предупредила, и пригрозила, осознала Забава.
Ей вдруг стало страшно, да так, что дыхание сбилось. А может, в пещере и впрямь не хватало воздуха?
В животе неожиданно шевельнулся ребенок, и Забава судорожно придавила тело поверх зажившего шрама. Подумала умоляюще — пробудись, дитятко!
Но ничего не вышло. Цвета не изменились, сил в теле не прибавилось. Неужто Локи не было в пещере? Или он не замышлял против нее зла? А может, для родителя лжи все, что он задумал, было добром?
— Отпусти меня, — отрывисто попросила Забава, глядя жене Локи в глаза. — Прошу тебя, Сигюн. Скажи бергризерам, чтобы вернули меня назад, в Хааленсваге. Раз уж мы родня — отпусти! Вспомни то, что я сделала для твоего мужа!
Сигюн отвела взгляд. Сказала негромко, глядя в сторону:
— Нет. Ты сама хотела спрятаться от Харальда. Теперь все знают, что ты готова была бежать от него хоть на край света, хоть за край… только бы оказаться подальше от Харальда. Ты сама это начала, Сванхильд. Я лишь закончу. Но я не тороплюсь. Посиди, подумай. Начнешь задыхаться — кричи. Я уведу тебя отсюда. И помни, что сила твоего сына против меня бесполезна. Я ведь не богиня, Кейлевсдоттир. Я такая же смертная баба, как ты!
Она договорила, а потом свет погас. Что-то прошуршало по камням — и наступила тишина.
Забава, выждав пару мгновений, бессильно осела на камни.
Харальд, подумала она с ужасом, часто дыша и глядя в темноту. Где ты, Харальд?
Ребенок в чреве снова шевельнулся. И Забава, накрыв обеими руками живот, запрокинула голову. Выронила тоскливо:
— Харальд…
Слово расплескалось под сводами пещеры хрипловатым эхом.
Солнце уже наполовину закатилось за море, когда Харальд подошел к коптильне.
Он не был уверен, что идет по нужному следу. Рабыни, опрошенные Кейлевом, рассказали о бочках, которые они откатили от родника к навесу. Но там Харальд никого не нашел — и запаха Сванхильд не почуял. Пришлось облазить все скалы на краю поместья, обнюхивая их шаг за шагом.
И уже перед самым закатом Харальд наткнулся на еще одну дорожку отметин — почти замытую дождем, едва заметно пахнувшую досками, щелоком и рыбой. Похоже, тут, вдали от навеса для выделки шкур, прокатили еще какие-то бочки…
Отметины довели его до коптильни. Туда Харальд ворвался, в спешке снеся дверь с петель. Сразу метнулся к двум бочкам, стоявшим у стены — и, скинув с них крышки, пошарил внутри рукой. Даже обнюхал на всякий случай.
Сванхильд в бочках не было. От дощатых стенок тянуло чужими бабами — но не запахом Сванхильд, пусть и изменившимся после овчарни. Он опять ее не нашел, а день уже угасал…
И разъяренный Харальд, скользнув взглядом по земляному полу, вылетел наружу. Взмыл в небо, посмотрел на полосу заката, догоравшего над морем. На Свальда, шагавшего к нему от скал.
А в следующий миг Харальду почему-то вспомнилась земля за бочками — в коптильне, у самой стены. И пара борозд на ней, сливавшихся в небольшую вмятину, заметную даже в полумраке.
И тут же на ум Харальду пришло то, что случилось в Йорингарде. Само вынырнуло из памяти — опочивальня без половиц, мертвый Гунир, торчавший из камня, застывшего легкими волнами…
Он рванулся назад, в коптильню. С лету врезал по бочкам — те отлетели в дальний угол, осыпавшись там грудой разломанных досок. По коптильне стрельнуло щепой, несколько деревяшек клюнули его в шею и спину. Но Харальд, даже не заметив этого, приземлился возле борозд. Прошипел, припав на одно колено:
— Если тут побывали бергризеры — пусть откроется ход, по которому они ушли!
Борозды дрогнули, в них заворочались гладкие, словно обкатанные морскими волнами
булыжники. Вмятина в земляном полу стала глубже, породив в земле легкую судорогу…
Змей над плечом, скрутившись в кольцо, недовольно зашипел. И Харальд, не меняя позы, подлетел над полом. Но булыжники в земле тут же перестали шевелиться. Яма за это время углубилась на ладонь, не больше.
Выходит, бергризеры тут все-таки побывали, с ненавистью подумал Харальд.