Чтение онлайн

После этого разговора Иван, не задерживаясь, поехал на вокзал и к шести часам был уже дома.

– Хотите обедать?
– задушевно спросил его Галкин.
– У нас тут все осталось. Или вы у своих подкрепились? Не были? Ах, какая жалость! Наталья Степановна поди без ума от горя. Очень, очень симпатичная женщина, обожаю!

– Спасибо, я сыт, - сказал Иван, игнорируя иезуитские выпады адвоката.
– К нашим не заходил - развлекался. Ну, а у вас тут как?

– У нас? Да как вам сказать?
– Галкин понизил голос.
– Знаете, Василий Иванович

ужасно огорчается, - закивал он на дверь в комнату отца, - просто сам не свой по поводу кончины некоего Бутягина. Работник министерства, металлург. Они, кажется, были большими друзьями? Борис Васильевич рассказывал нам...

Вот кретин! Совсем забыл предупредить Борьку, чтобы не говорил старику про Бутягина. Газету с некрологом спрятать не забыл, а тут вылетело из головы, задвинулся на своих рентгенах! Друзьями отец с этим Бутягиным никогда вроде бы не были, зато были ровесниками, в чем и дело.

– ...Скончался внезапно, при исполнении, - рассказывал Галкин. Прекрасная смерть, хотя для близких...

Для близких. Кто что про них знает, про этих близких. Да и были ли они у Бутягина, хотя наверняка были - у начальства обычно много близких. Обычно... Как правило...

Бывший директор завода, персональный пенсионер Ехалов Василий Иванович, член КПСС с 1924 года, лауреат Государственной премии, кавалер орденов, скончался двадцать третьего апреля в четыре часа утра в возрасте семидесяти пяти лет.

"Ленинградская правда" дала по этому поводу некролог с портретом, другие газеты - объявления, где выражались глубокие соболезнования родным и близким покойного.

Умер Ехалов внезапно, всего час продолжался приступ, "неотложка" не успела, умирал не тяжело - просто сдало сердце, а из родных и близких при его кончине присутствовали Иван и Альфа.

...За два дня до того Василий Иванович разбудил Ивана рано утром, позвал в свою комнату и, велев сесть, торжественным голосом произнес:

– Вот что, Ваня, давай-ка на всякий случай попрощаемся.

– Да ты что, отец?!

– Помолчи. Это, может, наш с тобой последний разговор. Смерть, милый друг, - тоже событие в жизни, тут добросовестно надо, без халтуры, как... как дела сдать. Понятно тебе?
– старик надолго замолчал, смотрел куда-то мимо Ивана, в окно. Потом вздохнул.
– Ты не обращай... Слезы - это так, вода, от старости. Жалко потому что. Вон, даже травы той из тайги, что больше не увижу, - Василий Иванович поморщился и ткнул пальцем в окно, - и тебя, дурака.

– Тебе плохо? Так давай я лучше врача...
– Иван встал.
– И зачем эти душераздирающие сцены?

– Во-во: плохо - и сразу: врача! Садись!
– тихо приказал старый Ехалов.
– Чуть что - врача. Душу свою бережешь. Не хочешь, значит, чтоб раздирали. А есть что раздирать-то? Э-э, да что теперь! Я, наверное, и виноват, что ты такой, не научил... Прости. Я и виноват.

– Ну, к чему опять?

– Молчи. Думаешь, я считаю - ты неудачник? Думаешь, не понимаю тебя? Философия твоя мне ясна: жить чтобы жить - дышать, смотреть... Мало этого, Ваня. И нельзя. Несчастный

ты.

– Мне хорошо.

– Дождевому червяку тоже хорошо, думает - так и надо жить, как он живет. Сухарь ты, всякого чувства боишься, любой перемены боишься. Конечно, все вижу и ценю, как ты тут при мне в няньках, и в жизни у тебя, кроме кухни и старого гриба-папаши, ничего. Знаю и тебе благодарен. И спасибо... Ну, при мне ты вроде на месте, а вот помру и что тогда-то будешь делать? Для кого жить? Для чего? Ты ведь сейчас как думаешь: "А что я еще могу, у меня больной отец". Ну, а тогда ты что себе скажешь? Как оправдаешься?

Иван молчал.

– Может, это я слишком, - сказал Василий Иванович тихо, - и не мне бы, конечно, говорить, потому что верно: я бы без тебя... Факт, конечно. Но кто тебе еще скажет? А я привык всю жизнь говорить, что думаю. Ведь останешься один, сам себя спросишь - а кто я? Для чего живу? Для кого?.. Я...
– теперь старик говорил вроде сам с собой, - я вот для дела жил. Всю жизнь, с восемнадцати лет. Черт его знает, может, это и не правильно, может, я... эта... не гармоническая личность, теперь не так принято жить теперь и спорт там всякий, и путешествия, и развлечения... А я не жалею! Хорошо пожил. Да... Другие, бывает, для семьи своей живут. А что? Тоже дело.
– Василий Иванович вскинул голову.
– А ты-то? Катерину прогнал. А знаешь почему?

"Не знаю", - подумал Иван, но не сказал ни слова.

– Все понимаю! Слишком сильно тебя любила, вот что. Обременительно это, ответственность. Решения надо принимать, а как же? Эх ты... Прогнал. Ну и что?

Иван угрюмо рассматривал стену.

– Ну, ничего! Я тебе не дам. Не позволю гнить, - вдруг пообещал Ехалов.
– Не выйдет, Иван Васильевич, не допущу. Поминай потом отца лихом, мертвым, говорят, не больно. Лишь бы толк был. А уговорами тебя, видно, с места не сдвинешь.

Иван встал. Отец отвернулся, в тишине слышалось его сердитое сопение. Подождав еще, Иван вышел.

А через два дня Василия Ивановича не стало.

Похоронили Ехалова здесь же, в поселке, на деревенском кладбище, он сам так еще давно назначил. Похороны были очень торжественные: живые цветы, ордена, оркестр. Много пришло на кладбище жителей поселка, и многие плакали. Зинка из буфета, та прямо ревмя ревела, всех за полы хватала, рассказывала, как Василий Иванович в позапрошлом году спас ее от верной гибели, от тюрьмы, когда проворовался этот паразит, бывший директор чайной.

С кладбища возвращались пешком. День был солнечный, даже жаркий, случаются в середине весны такие дни, когда кажется - все, холода кончились и пришло лето, хотя всем хорошо известно: и в мае, и даже в начале июня бывают и заморозки, и дожди со снегом. Но сейчас, действительно, было жарко. Галкин устал, запыхался и сказал, что сядет на шоссе в автобус, до дому пешком ему не дойти. Нет, а вы идите, я прекрасно доберусь один, доберусь, не беспокойтесь... Правда, я уполномочен поговорить с вами со всеми, выполнить волю Василия Ивановича, но полагаю, сегодня не время.