Чтение онлайн

— Ну как, боярин Игорь, нашли следы?

— Ничего, — в отчаянии замотал головой тот.

— Значит, по торной дороге куда-то ушла. Куда у вас пути от ворот ведут?

— Одна в лес, мы туда за дровами ездим, а вторая в сторону Замежья.

— Давай так, боярин. Ты со своими другами сторону леса проверь, а я по тракту на Замежье поскачу. Я верховой, мне проще.

— Хорошо, — кивнул Игорь. — Спасибо тебе, боярин!

Воин кивнул и, хлопнув ладонью по крупу коня, помчался вперед. Увы, промчавшись около версты, он обнаружил в одном месте наметенный поперек дороги сугроб, и никаких следов на этом сугробе не имелось. Витязь потоптался на месте, покрутил головой, удивляясь

неведомо откуда примерещившемуся смешку, потом повернул назад.

Ходившие в лес мужчины тоже вернулись, не обнаружив ничего.

— Собак бы спустить, — предложил боярин. — У вас нет?

— Не завели еще, — покачал головой Игорь.

— Я могу у отца свору взять, но раньше завтрашнего дня привезти не смогу…

Однако к вечеру, окончательно уничтожая всякую надежду на обнаружение пропавшей девушки, с неба посыпались крупные хлопья снега.

Свет в кухонном окне не угасал после ужина еще довольно долго. Спровадив мужчин, женщины разговаривали о своем, неспешно перемывая деревянные миски в большой, собранной из темных сосновых досок бадье. Наконец, с хозяйственными делами было покончено.

Меня милый не берет, Говорит, стесняется, Как к нему поближе сяду Чтой-то опускается!

— озорно поглядывая на Юлю, допела Инга — но спортсменка сделала вид, что ничего не поняла. Хотя уши у нее явно порозовели: при мощном голосе выпускницы Гнесинки, боярин в стоящем неподалеку доме наверняка слышал все частушки от первого до последнего слова, и вполне мог догадаться, откуда вдруг всплыла такая тема в вечерних напевах.

Певица вышла в сени, выбрала самый большой тулуп, большую лохматую шапку, надела валенки и вышла во двор. Потом через калитку выбралась наружу и решительно зашагала при бледном лунном свете по дороге на Замежье. Примерно через версту она свернула в заросли и, проваливаясь в снег едва ли не до бедер, стала пробираться через лес. Идти оказалось неожиданно трудно — тут мало было просто передвигать ногами. Ради каждого шага требовалось пробить в слежавшемся насте небольшую расселину, протиснуть ногу в нее, подтянуть, придерживая валенок, оставшуюся позади ногу, и точно так же пробить ее вперед. В результате за два часа постоянных стараний певица смогла преодолеть от силы полверсты, взмокла, устала, как кузнец-молотобоец, и уже просто не стояла на ногах. Кое-как ей удалось добраться до высокой раскидистой ели, забраться под нижние, лежащие на снегу лапы и там, в естественной пещерке, она завернулась в тулуп и крепко заснула.

Проснулась Инга только к середине следующего дня. Она долго лежала, хлопая глазами, и не в силах понять, где очутилась, потом выбралась из-под ели, огляделась. Вокруг стоял девственный заснеженный лес — огромные вековые ели, сосны, несколько неведомо как затесавшихся в середину глухого бора березок. Куда идти — незнамо, где находится — неведомо, что делать — непонятно. Девушка уселась в снег и бессильно, без слез, завыла.

— Сидиш-ш-шь — зашелестел покатившийся по насту снег. — Не спишь-ш-ш-шь…

Она ощутила легкий, упругий толчок в грудь, тут же поднялась и начала упрямо пробиваться дальше вперед. Через полчаса, когда стало совсем уж жарко, Инга принялась прихватывать горстями снег и запихивать его в рот. Дожидаясь, когда он растает, она глотала талую воду, зачерпывала снег снова и опять растапливала. Утолив жажду, девушка повернула к одной из встречных березок, уверенно разрыла сугроб,

сдернула с кочки два высоких, с коричневыми шляпками, подосиновика, тоже засунула в рот. На языке сразу возник подзабытый летний грибной вкус, запахло прелыми травами и мягким мшаником — но сейчас ей было не до сладких воспоминаний. Слегка утолив голод, она опять двинулась вперед, шаг за шагом приближаясь к неведомой цели, и только далеко за полночь позволила себе снова заснуть в снежной норе.

Дорогу на Замежье отделяло от Оредежа всего десять верст, которые по закопанному в снег лесу Инге пришлось преодолевать целых четыре дня. Она ела мороженые грибы, закусывала их снегом, ни разу не задумавшись, не задав себе вопроса: откуда она знает, где растет тот или иной гриб, куда нужно двигаться, и зачем вообще она затеяла свой тяжелый марш-бросок? Единственную эмоцию она ощутила только тогда, когда наконец-то выбралась на лед реки. Постоянно выметаемый ветром, наст здесь едва превышал высоту колена — после леса это показалось чем-то вроде чистого асфальтированного шоссе, и Инга едва не запела от восторга.

На шестой день пути за ней увязалась волчья стая — пятеро поджарых хищников с висящими хвостами трусили гуськом, след в след, немного в стороне, явно раздумывая, кинуться на свою жертву прямо сейчас или отложить ее до ужина? Мысли хищников постепенно склонялись в сторону «прямо сейчас», судя по тому, как неуклонно они сокращали расстояние между собой и девушкой. Но когда волкам оставалось сделать последний прыжок, певица вдруг повернулась к ним лицом, низко наклонилась, глядя вожаку прямо в глаза низко зашипела:

— Х-х-ха-а-а… — и серые моментально отвернули в сторону, не рискуя связываться со страшным и непонятным врагом.

За встретившимся на дороге зайцем она была готова погнаться сама — до такой степени ей успели надоесть мороженые грибы и снег, но длинноухий улепетнул от одинокой путницы куда шустрее волков.

На двенадцатый день пути Инга увидела на высоком обрывистом берегу деревню из четырех домов. Внизу стоял вмерзший в лед, засыпанный снегом и превратившийся в один большой сугроб причал. Рядом темнел прямоугольник небольшой полыньи. От деревни тянулся запах тепла, дыма, запах хлеба и свежих пирогов. Торопливо вскарабкавшись наверх, девушка остановилась у окон одного из домов и жалобно запела:

— Пода-а-айте Христа ради!

Евграф Матвеев, черный земледелец, проживал в деревне Усадище уже шесть лет. Место здесь, на берегу Оредежа, ему нравилось — торговые ладьи проплывали довольно часто, купцы и их добры молодцы покушать любили, а потому наловленную в реке и приготовленную в специально построенной коптильне рыбу он продавал или выменивал всегда до последнего хвостика. Так же хорошо уходили и приготовленные женой Агриппиной пироги. Мясо, правда, он продавал редко — каждый раз не поднималась рука резать самолично выращенную со щенячьего возраста козу или телка, и смерд подолгу ходил из угла в угол, не решаясь свершить этого страшного дела.

Правда, зима есть зима, сена на всех хватить не может — а потому третьего дня он выпустил кровь ласковому телку с большими доверчивыми глазами и мягкими горячими губами, каждый раз встречавшего его в хлеву восторженной радостью. И до сих пор стояла у него перед глазами коричневая мордашка с ярко-белым носом, звучал в ушах голос — Евграф чинил сеть, продергивая челнок через крупные ячеи, и все никак не мог правильно затянуть узелка.

— Пода-а-айте! — ему показалось, что кто-то подкрался из-за спины, закричал это в самое ухо. Изба наполнилась звуком, словно банная кадка кипятком, и этот жар носился от стены к стене, никак не находя успокоения. — Пода-а-айте!