Чтение онлайн

Изнемогая от горя, чуть ли не ослепнув от слез, она опустила руку в почти погасшую жаровню. Там оставалось еще несколько непрогоревших угольков; но, не дрогнув от их жгучего прикосновения, она набрала в горсть горячей золы и растерла этой золой свои груди и не защищенный разорванным платьем живот. То было символическое действо, означавшее, что сердце Мары сгорело дотла и обратилось в золу. Снова рыдания сотрясли все тело девушки: душа жаждала освободиться от ужаса, порожденного убийством отца, брата и сотен верных воинов. Левой рукой Мара зачерпнула пригоршню влажной земли от основания натами и размазала землю по своим волосам, а потом ударила себя кулаком по голове. С землей Акомы она была едина, и в эту землю она возвратится, как возвратятся

и духи убитых.

Теперь, ударяя себя кулаком по бедру, она нараспев произносила слова погребального гимна, едва различимые из-за судорожных рыданий. Стоя на коленях, она раскачивалась вперед и назад, и ее причитания сливались в непрерывный стон.

Потом она схватила миниатюрный металлический кинжал, семейную реликвию немыслимой ценности, которую в течение веков использовали только для погребального ритуала, и, вытащив клинок из чехла, полоснула лезвием по левой руке, чтобы эта новая жаркая боль хотя бы отчасти притупила ноющую боль в сердце.

Она подержала раненую руку над прудом, чтобы капли ее крови смешались с водой; этого требовали правила обряда. Еще раз рванула на себе платье, так что на теле осталось лишь несколько лоскутьев. Если не считать набедренной повязки, она была полностью обнажена; с глухим рыданием Мара отбросила ненужные клочки ткани. Юная властительница рвала на себе волосы, стремясь телесной болью смыть страдание, и в это же время непрерывно выпевала слова древнего песнопения, призывая предков в свидетели ее тяжкой утраты. Затем она рухнула на полосу свежей земли над местом погребения, прижавшись головой к семейному натами.

Теперь, когда ритуал был завершен, горе Мары было подобно воде, вытекающей из пруда, уносящей ее слезы и кровь к реке, а затем - к дальнему морю. Траурный обряд подошел к завершению и в конце концов должен был облегчить невыносимую боль, но сейчас наступила минута простого человеческого горя: слезы Мары уже не могли опозорить славное имя Акомы. Они лились неудержимо, и казалось, что им не будет конца.

Слуха Мары коснулся какой-то чуждый звук: шорох листвы, как будто кто-то пробирался среди ветвей у нее над головой. Погруженная в свои терзания, Мара не заметила темную фигуру человека, спрыгнувшего из кроны на землю рядом с ней. Прежде чем она успела открыть глаза, сильные пальцы вцепились ей в волосы и резким рывком закинули ее голову назад. Пораженная ужасом, словно молнией, Мара все же попыталась бороться, лишь краем глаза увидав позади себя человека в темной одежде, и тут же ее настиг удар в лицо. Нападавший выпустил волосы девушки, и перед ее лицом метнулся шнур - Мара инстинктивно ухватилась за него. Ее пальцы оказались в петле, которая должна была убить ее через несколько секунд, но, когда незнакомец натянул удавку, ладонь девушки помешала узлу посредине петли сдавить ее горло. Однако ни вздохнуть, ни позвать на помощь она все равно не могла. Мара попыталась откатиться в сторону, но тот, кто покушался на ее жизнь, дергал шнур и не выпускал жертву. Борцовский удар ногой, которому ее некогда научил брат, вызвал у злодея издевательский смешок, больше похожий на хрюканье. При всей ее ловкости силы были слишком неравными.

Шнур натягивался и, врезаясь в руку и шею, причинял острую боль. Мара задыхалась; легкие горели огнем. Она билась, словно рыба на крючке, ощущая, что убийца затягивает удавку. Если бы не многострадальная рука, удерживавшая шнур, Мара бы уже задохнулась. Кровь стучала в ушах. Свободной рукой она продолжала царапаться, но все попытки были тщетными. Сквозь шум в ушах, подобный грохоту прибоя, она слышала частое дыхание человека, старавшегося оторвать ее от земли. И затем, потеряв сознание от удушья, Мара погрузилась во тьму.

Мара почувствовала на лице влагу. К ней понемногу возвращалось сознание. Вскоре она поняла, что Папевайо, бережно поддерживая ее голову, смачивает ей лицо мокрым лоскутком. Мара открыла рот с намерением

что-то сказать, но горло у нее перехватило, словно его все еще сжимала удавка. Она закашлялась, а потом с усилием сглотнула слюну, надеясь преодолеть боль. Несколько раз моргнув, Мара попыталась собраться с мыслями, но она сознавала лишь то, что горло ужасно болит, а небо над головой немыслимо прекрасно и его зеленовато-голубые глубины теряются в бесконечности. Потом она шевельнула правой рукой, и боль, пронзившая ладонь, сразу заставила вспомнить все случившееся.

Почти неслышно она спросила:

– Убийца?..

Папевайо кивком указал в сторону тела, распростертого рядом с искрящимся прудом:

– Мертв.

Мара повернула голову, чтобы взглянуть туда, хотя и это движение причинило немалую боль. Тело лежало на боку, пальцы одной руки свисали в воду, окрашивая ее кровью. Убийца оказался низкорослым и худым мужчиной хрупкого на вид сложения, одетым в простую черную тунику и штаны длиной чуть ниже колена. Его капюшон был откинут в сторону, открывая глад. кое, почти мальчишеское лицо с синей татуировкой на левой щеке - стилизованным цветком камои, изображенным в виде шести волнистых концентрических колец. Обе руки до запястий были выкрашены красным. Мара содрогнулась от накатившего на нее воспоминания о том, какую муку вытерпела она от этих рук.

Папевайо помог ей подняться на ноги. Он отбросил лоскут, оторванный от изодранной хламиды, и подал госпоже белое платье, предназначавшееся для конца обряда. Мара оделась, не снисходя до того, чтобы замечать пятна, которые оставляли ее кровоточащие руки на тонкой нарядной материи. Дождавшись от Мары знака - чуть заметного кивка, - Папевайо проводил ее к выходу из священной рощи.

Мара ступала по дорожке, но этот путь, по-прежнему такой привычный, теперь уже не приносил утешения. Жестокая боль от удавки незнакомца с пугающей ясностью напоминала, что враги могут добраться до самого сердца владений Акомы. Безопасность и надежность дома ее детства отлетели навсегда. Темная живая изгородь, окружающая рощу, теперь казалась приютом убийц, а тень под ветвистым деревом уло вызывала невольный озноб. Потирая усеянную синяками и порезами правую руку, Мара приказывала себе не поддаваться паническому стремлению помчаться бегом, лишь бы оказаться как можно дальше отсюда. Напуганная, словно птица тайзовка, на которую падает тень от кружащего в поднебесье златохвостого коршуна, она все-таки сумела прошествовать через священные ворота с некоторой видимостью достоинства, приличествующего правящей властительнице из знатного рода.

Сразу за воротами их уже ожидали Накойя и Кейок в обществе старшего садовника и двух его помощников. Все хранили молчание, только Кейок спросил:

– Что там?

Папевайо ответил беспощадно кратко:

– Как ты и думал. Там ожидал убийца. Жало Камой.

Накойя протянула руки и крепко обняла Мару. В этих руках Мара находила утешение и приют с младенческих лет, но на сей раз объятия старой няни не оказали привычного действия. Голос звучал хрипло, когда она переспросила:

– Жало Камои, Кейок?

– Красные Руки общины, взявшей своим символом цветок камои, госпожа. В это братство входят наемные убийцы, не принадлежащие ни к одному клану. Фанатики, которые верят, что убить или быть убитым - значит удостоиться одобрения бога Туракаму, поскольку смерть - единственная молитва, которая достигает слуха этого бога. Принимая поручение, они клянутся убить намеченную жертву или погибнуть при покушении.
– Он помолчал; тем временем садовник осенил себя жестом защиты: Красного Бога боялись. Затем Кейок заметил с горькой иронией: - Однако многим важным господам известно, что Братство соглашается прибегнуть к своей необычной молитве только при условии щедрой оплаты заказанного убийства.
– Его голос упал почти до шепота.
– Зато члены братства Камои весьма точно придерживаются предписаний того, чья душа воссылает эту молитву к престолу Туракаму.