Дочь хранителя тайны
Шрифт:
– Господи боже, что ты делаешь? – изумилась Нора.
Он добежал до нее, задыхаясь. Глянул на землю… на толстую сухую ветку, мирно привалившуюся к бревну.
– Мне показалось, ты меня звала, – растерянно пробормотал он.
– Звала. – Нора кивнула на островок бледных цветов, начинавшийся как раз за линией тени: – Аризема. Как у твоей матери. Дэвид, ты меня пугаешь.
– Я думал, это змея! – Он пнул палку и потряс головой, чтобы прийти в себя. – Гремучая. Похоже, я заснул. Решил, что ты зовешь на помощь.
Дэвид еще раз мотнул головой, отгоняя сон. И чего всполошился, в самом
– Почему тебе снились змеи? – спросила Нора.
– Я когда-то их ловил, – ответил он. – Ради денег.
– Денег? – переспросила она. – На что?
И вновь между ними пропасть, непреодолимая бездна прошлого. На что? На еду, на поездки в город, на врачей. Она из другого мира, ей никогда не понять.
– Эти змеи помогли мне окончить школу, – попытался объяснить он.
Кажется, она хотела спросить что-то еще, но передумала и, потерев плечо, сказала:
– Пойдем, пора возвращаться.
Они прошли через поляну к одеялу, собрали вещи и двинулись в обратный путь. Нора несла Пола, Дэвид – корзинку для пикника.
По дороге у него перед глазами всплыла картинка: отец перед кабинетом врача – и деньги, зелеными листьями падающие на стойку регистратуры. С каждой банкнотой Дэвид вспоминал змей, хлещущие по земле трещотки, бессильно разинутые пасти, прохладу кожи. Змеиные деньги. Ему было восемь или девять, и больше он ничего не умел делать.
Нет, еще он заботился о Джун. «Следи за сестрой, – говорила мать, поднимая глаза от плиты. – Накорми цыплят, вычисти курятник, прополи сад. И следи за Джун».
Дэвид следил, правда, не слишком усердствовал. Приглядывал одним глазом, но не запрещал рыться в грязи и пачкаться. Не утешал, когда она спотыкалась о камень, падала и обдирала локоть. Его любовь к ней так крепко сплеталась с досадой, что он не мог отличить одно от другого. Из-за сердца она постоянно болела, простужалась, сипела, хватала ртом воздух. И все же, когда он с книгами, перекинутыми через плечо, возвращался домой из школы, сестра неизменно поджидала его на крыльце, заглядывала в лицо и фазу понимала, как прошел его день, и хотела знать все подробности. У нее были тонкие пальчики, и она любила его гладить, а ветерок перебирал ее длинные гладкие волосы.
Но однажды он приехал на выходные и обнаружил, что в доме пусто, тихо, холодно. Дэвид долго сидел на крыльце и ждал. Он замерз и проголодался. На закате он наконец увидел мать: она спускалась с горы, обхватив себя руками. Молча подошла к самому крыльцу, подняла глаза и лишь тогда произнесла:
– Дэвид, твоя сестра умерла. Джун умерла.
Ее волосы были туго стянуты сзади, на виске пульсировала жилка, глаза покраснели от слез. Она плотно запахнула на груди тонкую серую кофту и сказала:
– Дэвид, ее больше нет.
Он встал, обнял ее, и она разрыдалась, а он спросил:
– Когда?
И она ответила:
– Три дня назад, во вторник, рано утром. Я пошла за водой, а когда вернулась, в доме было так тихо, что
Дэвид обнимал мать и не находил слов утешения. Боль занозой сидела внутри, но сверху был панцирь, и он не мог плакать. Он обернул плечи матери одеялом. Приготовил ей чашку чая. Пошел в курятник, собрал яйца, о которых она забыла. Накормил кур, подоил корову. Он сделал все, что нужно, но, когда вернулся в дом, там было по-прежнему темно и тихо, а Джун по-прежнему была мертва.
– Дэйви, – много позже позвала из темноты мать. И сказала: – Поезжай учиться. Научись чему-нибудь полезному и помогай людям.
Дэвид тогда обиделся: он не хотел, чтобы на его жизни лежала тень этой утраты, своей жизнью он хотел распоряжаться сам. А еще ему стало стыдно, что Джун лежит глубоко в земле, а он здесь, наверху, он жив, и воздух входит и выходит из его легких, и сердце бьется.
– Я стану врачом, – сказал он.
Мать не ответила, но через некоторое время кивнула, встала и снова запахнула кофту.
– Дэйви, я хочу, чтобы ты взял Библию, пошел со мной на гору и почитал. Я хочу, чтобы все было как положено.
И они пошли на гору. Когда они добрались до места, уже стемнело. Дэвид стоял под соснами, в которых шумел ветер, и в мигающем свете керосиновой лампы читал:
– «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться». – «Но я нуждаюсь, – думал он, произнося эти слова. – Нуждаюсь».
Мать плакала. Потом они молча спустились вниз, домой, и Дэвид написал отцу, сообщая о смерти Джун. Он отправил письмо в понедельник, когда вернулся в город с его суетой и яркими огнями. Подошел к дубовой стойке, отполированной до блеска поколением деловых людей, и бросил в прорезь для почты простой белый конверт.
Они наконец добрались до машины. Нора остановилась, рассматривая свои обгоревшие плечи. На ней были солнечные очки, и, когда она посмотрела на него, Дэвид не смог разглядеть выражения ее глаз.
– Тебе не обязательно все время быть героем, – сказала она. Ее слова прозвучали ровно, заученно, и Дэвид понял, что она долго готовила их, а возможно, репетировала всю обратную дорогу.
– Я и не пытаюсь.
– Разве? – Она отвела взгляд. – А по-моему, пытаешься. Впрочем, я тоже виновата. Я все ждала, чтобы меня спасли, я это теперь сознаю. Но теперь уже нет. Тебе больше не надо меня защищать. Мне это неприятно.
Она отвернулась, чтобы усадить Пола в его креслице. Маленькая ладошка сына, в пятнах солнечного света, потянулась к ее волосам. Дэвидом овладела паника, сильная, до головокружения. Он многого не знал, а то, что знал, не умел исправить. Одновременно его накрыла гигантская волна гнева. На себя – и на Каролину, которая не выполнила его просьбу и все испортила. Нора скользнула на переднее сиденье и захлопнула за собой дверцу. Дэвид полез в карман за ключами, а вытащил последнюю жеоду, гладкую, серую, похожую на комок земли. Он подержал ее, согревая в руке, размышляя о тайнах мироздания – о каменистых слоях под плотью травы и почвы и об этих тусклых обломках сланца с мерцающими внутри сердцами.