Чтение онлайн

У дверей столовой меня ждал Гаал. Он протянул мне бумажку, на которой каллиграфическим писарским почерком было выведено:

«Спешно, лично лейтенанту Матраи, саперно-подрывной отряд.

По получении сего прошу немедленно явиться ко мне в Констаньевицкий лагерь, аллея Кронпринцессы Зиты, 60. Начальник саперно-подрывного отдела штаба бригады капитан Лантош».

— Только что передали из канцелярии, — сказал Гаал.

Я быстро направился к своему бараку, оставив шумное офицерское собрание.

— Хомоку уже приказано седлать, хотя не знаю, может быть, вы пожелаете ехать в бричке?

Я одобрительно кивнул Гаалу, и он ушел в направлении к конюшне.

Хотя в штабе бригады я еще не был, но капитана Лантоша уже имел честь видеть. Это был полный, выхоленный, надменный человек. В первый же день я узнал, что он пользуется широкой известностью

в армии и состоит одним из приближенных эрцгерцога. Капитан Лантош был автором целого ряда военных изобретений и, кроме всего прочего, весьма деловым человеком. Самой большой известностью и широким распространением на этом участке фронта пользовались ручные гранаты его имени. Принцип этих гранат был прост, как колумбово яйцо. Старые водопроводные трубы резались на куски в двадцать — двадцать пять сантиметров, один конец трубки наглухо заделывался, самый футляр начинялся взрывчатыми веществами, а на другой конец надевался очень простой взрывающий аппарат, состоящий из обыкновенного гвоздя, капсюля и шнура. Достаточно было крепкого удара по шляпке гвоздя чем угодно, даже кулаком, и брошенная граната действовала без отказа. Эти гранаты рвались с большим шумом иногда в руках самих бомбометчиков, иногда в воздухе, но случалось, что попадали и к неприятелю (замечание Бачо).

За это изобретение капитан получил крупную сумму и, будучи практичным человеком, в компании с одним знакомым инженером открыл около Лайбаха сначала небольшой, но постепенно все более расширяющийся завод для изготовления своих гранат. Конечно, это было сделано с полного одобрения высшего начальства. Официально капитан Лантош возглавлял саперно-подрывной отряд нашей сводной гонведской бригады и являлся моим непосредственным начальником.

Когда нас распределяли по бригадам в Опачиоселе, я представился начальнику всех саперно-подрывных частей дивизии полковнику Хруне, старику небольшого роста, с пышными седыми бровями. Полковник, военный инженер по специальности, считался крупным военным авторитетом. Он принял меня очень любезно и слегка проэкзаменовал. Мне говорили, что Хруна и Лантош недолюбливают друг друга и отношения между ними весьма натянуты, что, однако, не мешает карьере Лантоша, находящегося под могущественным покровительством эрцгерцога. Хруна произвел на меня впечатление серьезного, прямого человека; он, видимо, не любил лести и, как большой знаток своего дела, с нескрываемым презрением относился к штабной неразберихе. Полковник был одним из тех немногих офицеров, которым удалось во время сдачи Перемышля, после взрыва основных укреплений, благодаря прекрасному знанию местности и недостаточной бдительности русского командования, вывести из окружения целый батальон саперов и со множеством приключений отступить к Карпатам. За этот подвиг старик Хруна был лично принят императором и награжден крестом Железной Короны, после чего его послали на итальянский фронт, где позиционная война приняла совершенно особые формы.

«Зачем я понадобился капитану Лантошу?» — ломал я голову.

Под окном послышался топот копыт. Я вышел. Дядя Андраш лихо спрыгнул с седла и доложил, что все готово. Я смущенно посмотрел на свои тяжелые подкованные бутсы, но Хомок успокоил меня:

— Осмелюсь доложить, тут все ездят в бутсах, оттого мы и похожи на конных моряков.

Устыдившись своих колебаний, я вскочил в седло.

— В Констаньевице! — сказал я Хомоку.

Мы вылетели на шоссе. Я отвык от верховой езды и первое время чувствовал себя неуверенно, но дорога оказалась прекрасной. Лагерь скоро остался позади. Чередующиеся вдоль дороги скалы бросали на шоссе густую тень, спасающую от зноя. Дорога в Констаньевице вела прямо на север, то есть в глубь страны.

В глубь страны, в тыл! Еще существует тыл, где люди не одеты в форму, не воюют, а работают, живут не в бараках, а в своих домах, и спят не на ящиках, а на мягких постелях. Особенно остро чувствуешь это, когда поворачиваешься спиной к фронту и едешь в глубь страны, хотя бы тыл и отстоял на десять километров от позиций и ты только позавчера приехал на фронт.

Дорога в Констаньевице идет по левой стороне обширной долины. Посреди долины, обвитая кустами, гонит свои быстрые струи маленькая речка; местами расширяясь, она образует небольшие озера. По правой стороне лесистые склоны, зеленые мшистые луга, на которых то тут, то там, как серая кожа из-под стертой шерсти коня, выглядывает каменистая почва.

С трудом заставил я Серого перейти на шаг; он все рвался в галоп. Хомок не по

годам молодцевато сидел в седле. Я разглядывал пейзаж и никак не мог собрать своих мыслей и чувств.

— И за каким чертом нам это нужно? — вдруг расслышал я сердитое бормотание дяди Хомока.

— Что такое?

— Да вот я говорю, за каким чертом нам это все нужно, — повторил старик и враждебно посмотрел на окружающую его природу.

— Как вас понимать, дядя Андраш?

— Да ведь мы венгры, господин лейтенант. За каким же, я извиняюсь, дьяволом мы находимся тут, на этом проклятом Добердо? Какое нам дело до него? Да если бы мне его даром отдали, я бы не взял. — И Хомок с остервенением плюнул. — Тут и вершка не найдешь, куда бы мог честный человек врыться своим плугом. Не край, а дерьмо. И ведь сколько честных венгерских солдат здесь погибает!

Вместо ответа я тронул каблуком Серого и сделал вид, что лошадь понесла меня. Мне не хотелось отвечать старику: я уже отчетливо сознавал, что кроется за его венгерским крестьянским высокомерием.

У одного из поворотов шоссе мы наткнулись на группу солдат, отдыхающих в тени отвесной скалы. При нашем приближении солдаты встали и вытянулись. Выяснилось, что несколько гонведов конвоируют группу пленных итальянцев и остановились тут на привал. Конвойный капрал доложил, что идут они из-под Сельца, что итальянцев захватили в плен сегодня утром. С деланным равнодушием я жадно разглядывал пленных. Итальянцы были разных возрастов, одеты в такие же рваные, изношенные мундиры, как и наши солдаты. Вид у них был утомленный. С подчеркнутым безразличием они сносили мой испытующий взгляд, но нет, нет, они тоже не были равнодушны, в их взорах я улавливал торжество и насмешливое сочувствие, как бы говорящие: «Ты еще воюешь, а мы уже кончили, мы перешли рубеж».

Один из пленных подошел ко мне, вывинтил из своей петлицы пятиконечную итальянскую звезду и протянул мне.

— Due corone, signore tenente, — сказал он, улыбаясь. — Ricordo di guerra. [11]

Итальянец был немолодой, густо заросший черной щетиной, у него не хватало нескольких зубов. Улыбка его была профессиональной.

— Suvenir del'Italia, [12] — предлагал солдат.

Я дал ему пять крон. Итальянец попросил мою фуражку и рядом с венгерским ишонзовским значком прикрепил свою звезду.

— Karino! [13] — сказал он, отдавая кепи.

Итальянцы дружно рассмеялись и оживленно заговорили между собой, но капрал грозно цыкнул на них, усмотрев в их поведении вольность.

— Что, у вас большой бой был? — спросил я капрала.

— Нет, господин лейтенант, была только небольшая перепалка. Сегодня на рассвете итальянцы начали бить по нашим окопам. К девяти часам стрельба прекратилась и началась атака. «Аванти! Тутти-Фрутти!» Идут. Мы подождали их, да и всыпали как следует. Атакующие побежали, а эти, — он кивнул на пленных, — остались между окопами и сдались. Доставили мы их в штаб батальона, а сейчас ведем в дивизию. Занятные они ребята, господин лейтенант, и здорово поют. Я их уже заставлял петь. Хотите, прикажу? А вот этот маленький, черный — звукоподражатель: и муху может изобразить, и окарину, и как тарелками бьют в оркестре. А еще как собака с кошкой дерутся, прямо со смеху помереть можно.

Капрал выжидательно и как бы гордясь своими пленными посмотрел на меня.

— Не надо, капрал, — сказал я. — Лучше смотрите, чтобы никто из них не удрал.

— Они-то? Не такие это парни, господин лейтенант, — сказал капрал убежденно, и в его голосе ясно прозвучало: «Нет дураков, чтобы бежать».

Я тронул Серого и оставил за собой этих смуглых вооруженных и безоружных солдат. Долго еще маячили передо мной глаза пленных с их странным выражением, хитрым и в то же время сочувствующим, успокоенным и насмешливым, и настроение мое незаметно испортилось.