Чтение онлайн

– Как?

– Их контактируют русскоязычные корреспонденты, которые начинают одной и той же аргументацией настраивать их на нужный лад. Подробные разработки имеются.

– А еще какие группы нужно обрабатывать?

– Все, кончая прокремлевскими. Я еще не знаю, много ли народу в СИС и ЦРУ трудится на этой почве, но предполагаю, что очень много. Похоже, Данила, это настоящая индустрия.

– Ну, что ж Николай, обстановка проясняется. Можешь быть уверен, они будут тебя очень основательно проверять. Поэтому работай с мадам Приделовой, группируй русскую блогосферу, внедряйся в эту чертову кухню. Думаю, получишь много впечатлений. А в ближайшие четыре месяца мы с тобой встречаться не будем. У тебя есть

только вызов на внеочередную встречу в самых крайних обстоятельствах. Помнишь условия вызова?

– Телефонный звонок в Вену по номеру в 402 467 39, сказать: «Попросите пожалуйста господина Грегора». Встреча через неделю в Линце на Коленштрассе 2, у магазина «Оптика» в 16.00.

– Все правильно. Думаю, у тебя все пройдет нормально. Только об одном прошу: не обольщайся тем, что это всего лишь подрывные идеологические центры с нестриженными писаками. Англосаксы сейчас вкладывают больше сил в подготовку у нас новой революции, чем в добычу военно-стратегической информации. На это дело брошены лучшие люди и громадные деньги. Проверять тебя будут до области малого таза.

– Никогда не думал, что меня эта воронка закрутит. Ну, ладно, прорвемся. Будемо вербоваты мериканьцев. Матросив, офицерив тай жинок, шо поикрястей.

– Со святыми упокой.

Бессонница подкралась незаметно и уже не уходила. Каждую ночь Дмитрий Булай не мог уснуть, а думы медленно ворочались в его сознании. Днем крестьянский труд не дает простора для раздумий. За бесконечными делами лишь боль о пропавших детях постоянно ноет в груди, да простые повседневные заботы приходят в голову. Зато ночью словно раскрывается дверь в прошлое, и приходят картины былого, возникают давно забытые лица, вспоминаются канувшие в небытие разговоры.

«Что за жизнь сегодня проживает Россия, как нас в нее занесло? – спрашивал себя Булай, неподвижно лежа в постели поздними ночами. – Ведь она, эта жизнь совсем не похожа на ту, прежнюю, привычную. И люди становятся другими. Как все это понять?»

Каким наивным был его бывший начальник в партии эсеров Виктор Чернов, ставший министром по сельскому хозяйству Временного правительства. Вокруг кипела мужицкая революция, а он стал заниматься подготовкой нового земельного уложения. Думал остановить стихию буквой закона. Казалось бы, опытный политик, умнейшая голова, уважаемый везде и всюду умеренный социалист-революционер, кстати, хорошо знавший Ульянова, он не предугадал простейшего хода этого вождя большевиков. Ленин как тать лесной выскочил на сцену, свистнул в два пальца и крикнул: «Земля крестьянам!». И мужицкая Россия прихлынула к нему в детской вере, что наконец-то обрела царя, который даст ей землицу. А эсеры, имевшие полумиллионную партию, в два дня потеряли все. Зачем тогда они вели такую долгую и кровавую борьбу, зачем погубили столько жизней?

Наверное, революция не терпит буквы закона. Она строится на безумии бунта, и Ленин оказался мастером своего дела. Так мужика никто еще не подстрекал на злодейство и никто его так не обманывал.

В ту пору Булай понял весь ужас происходящего, когда по стране пошла первая волна борьбы с церковью. Ее возглавил Лейба Троцкий, изымавший церковные драгоценности на переплавку и отправку якобы на помощь революции в Германии. Одновременно шли аресты священников и разорение храмов. Это был конец всей прежней жизни. Революция показала свое безжалостное лицо. Зло сняло с себя маску, ведь оно стало терзать самое человеколюбивое явление, которое было в России – церковь. В ту пору сердце Булая сковал ледяной ужас. Он испытывал страх не только за тех, кого терзают, но и за будущее всех русских людей. Они не встали на защиту церкви, а значит, придет время отвечать за этот грех. И спрос будет немилосердным.

Когда

Ленин тяжело заболел, Булай не удивился этому. Если человек переворачивает огромную страну с ног на голову, и при этом призывает в помощь кровь и насилие, он не может умереть в покое и благодати. Стоит только раз выпустить темные силы из тесницы, в которой их держит народная вера в Бога. Если выпустили, то жди беды. И беда сначала пришла к самому Ульянову. Сколько же невидимого зла измывалось над ним перед смертью, сколько его сейчас ликует над его мавзолеем!

«Почему я раньше не подумал, что насилие, выпущенное Ульяновым из клетки, гуляет по стране? – пришла в его голову мысль. – От того, что мы воюем с оккупантами, его не стало меньше. Люди не щадят друг друга, зло видно везде. Ведь с ним надо как то бороться!»

«Но что ты можешь сделать? – спрашивал он сам себя – Зло огромно, оно владеет душами многих людей, а ты всего лишь незаметная соринка на поверхности земли. Соринка ли? Если Господь сотворил меня по своему образу и подобию, то, он мне и особенные силы дал, которые во мне скрываются. Надо только в них верить. Нет, со злом нужно бороться. И начну я с малого».

Однажды утром Булай покопался в сундуке и взял из запасов жены небольшую иконку Николая Чудотворца. Остеклил для нее рамку, навесил из двух дощечек защитную крышицу от дождя и снега и понес в Окояновский лес.

Там, при выходе лесной дороги на сергачский тракт, Булай прикрепил иконку к вековому дубу, раскинувшему свою крону над небольшой полянкой. Здесь часто останавливались передохнуть путники, стояла старенькая скамейка, темнело кострище. Иконка поблескивала скромным латунным окладом и была видна с тракта.

«Вроде бы малое дело – думал Дмитрий – но ведь те, кто здесь остановятся, не просто отдохнут, а глядишь, и крестным знамением себя осенят. А это уже кое-что».

Путников на сергачском тракте случалось немало. Были здесь и казенные перевозки, брели и местные жители, а порой попадались пришельцы из военной полосы, искавшие лучшей жизни. Булай изредка заглядывал к иконке в гости и каждый раз с облегчением видел, что ничья разбойная рука не сорвала ее, никто над ней не надругался. Видно, особенное положение Николая Чудотворца в этом тихом месте, вдали от мира, наводило даже озорных парнишек-богоборцев на особенное настроение, не позволявшее поднять на него руку. Да и кто в России не знал, что этот святой помогает путешествующим.

Как-то ранним утром Булай заглянул к иконке и увидел, что чья-то рука повесила под ней лампадку, защищенную от ветра самодельным фанерным коробком. Тепло стало на сердце. Значит, мерцает в народной душе вера, не загубят ее жестокие времена. Высоко над головой убаюкивающе гудела крыша леса, сплетенная из крон деревьев. Шум ее наполнял сердце ощущением бесконечности жизни и любви ко всему сущему. Булай встал перед Николаем Чудотворцем и стал молиться, прося у Бога помощи русскому народу в великой войне, и лес шумел, словно вторя его молитве. Солнечные лучи пробивались сквозь листья, где-то стонала кукушка, красными слезинками светили лесные гвоздики.

«Не может быть, чтобы пришли чужие силы и разрушили эту благодать – думал Булай. – Здесь все с нами, и Бог, и природа и свет небесный. Нас нельзя победить». Он поклонился иконе до земли, и ему показалось, что святой на секунду сменил строгое выражение своего лика на любящую улыбку.

Подъемник в Сант Гильгене работал без устали, поднимая шумные группки горнолыжников на спуски. Внизу, в самом городке разноязыкие толпы туристов переполняли кафе и рестораны, Сам городок поражал красотой, словно появившись из сказок братьев Гримм со своими пряничными домиками, резными балконами и украшениями фасадов.