Чтение онлайн

Правда, грива лежала спокойно. Брат не злился.

Рука заживала медленно, дни тянулись тоже. Рахель молилась Праматери о сохранности мальчика и побеге, но жила в ожидании удобного случая. Смотрела верблюжьи бега и как планируют чёрные крылья дельтапланов с маленькими вёрткими наездниками, её саму до крыльев не допускали. По вечерам вела беседы с Горыном, если тот бывал благодушен, что случалось, когда брата не бросала степная удача, перепадал хабар и пленники, тобиш свежие продукты, и старалась не подвернуться под руку в неудачные дни. Однажды, при сбыте краденого в ведущей угольной копи, Горын нарвался на полицейскую облаву

шахтарей, потерял товар и пять бойцов, вернулся на хромом верблюде с пулей в панцире, злой как пс-с. В другой раз паровой караван не взяли — нарвались на плотный заградительный огонь, потеряли нескольких бойцов и отступили, Горын только зубами пощёлкал да лагерь перенёс в другое место, опасаясь облавы. Рахель собирала его шатёр и вещи вместе с грелками, думая, что в суматохе переезда упадёт в траву, зароется и отлежится, но куда там. Грелки с музыкантом поехали в телеге, со скарбом, она сама — на его злом ревучем верблюде. Заработали языками по Степи вербовщики, пришли и стали обучаться новые репти вместо выбывших. Трижды Рахель попадала в грозу, каждый раз воодушевлялась поднятым стихией хаосом, но, словно помня о собственном бегстве с токсичной свалки, пс-сов братец глаз с неё не спускал.

В те дни, когда приезжала Лола Сталеварова, Рахель неприкаянно бродила по лагерю, пока грелки зубоскалили с бойцами, позволяя щупать свои тёплые бока. Личного шатра у неё не было, палатки тоже, к счастью завёлся шерстяной балахон-термуха толщиною с плед, хвала Змее Праматери, нужного размера и почти целый — урвала, пока степняки потрошили скарб «шагнувшего за Край Степи» товарища. В него куталась, пряча кевлар, гипс и золото, подолгу сидела, рассматривая Степь, а мелкий музыкант пристраивался сбоку и брынчал что-то грустное. Он в самом деле был благодарен за ложь, сочувствовал, если не врал, и подкармливал Ра батончиками, которыми имел привычку набивать чехол инструмента. Был он не злой и навечно перепуганный, пределом счастья почитал сытость и отсутствие атаманских пинков. Оставшись в стороне от неусыпного внимания хозяина, он валялся в траве, поглаживал полный живот и напевал песню про брюхо, которому не хочется покоя, и хорошо на свете жить.

Иногда вместе с Лолой приезжала её помощница Ламия, песочного цвета репти в дорогих новых изделиях, но держалась осторонь и, если не было верблюжьих бегов, ждала госпожу мэра в машине. Ра пробовала расспросить её о мальчике, но та ничего не слыхала, либо не желала говорить, а, скорее всего, даже справки не наводила ввиду неясного статуса Рахели.

Была она молчаливой, лишь однажды обронила, что дома у неё в инкубаторе лежит яйцо. Рахель опешила — одно, не кладка? Да, одно, они же не степные дикари, чтобы кладку закапывать и сторожить-высиживать.

— Но как это возможно, зачинать не кладку? — не понимала Ра.

— Зачинается-то кладка, — снисходительно пояснила Ламия, — но развивается одно, для этого есть прививка, разработанная Зинаидой Сталеваровой.

Рахель заметила, что тогда не сильнейший из кладки выживает, но рандомный? Копчанка сухо процедила, что порою и умнейший. Ра задумалась. В её собственной кладке было три яйца, а в кладке Гора, по словам матери, сразу пять. Он оказался самым сильным.

— И как это, с-снести яйцо и с-самой не высиживать?

— А вот так, для этой цели имеется инкубатор с постоянной температурой и влажностью, что развязало руки женщинам репти, мы смогли заниматься своими делами, любимой работой, как я, или хобби. Снесла — и свободна, семейный долг закрыт.

— А ес-сли единственный детёныш умрёт?

— Чего ему умирать, если для этого имеется другая специальная прививка? Я сама такую получила, едва вылупилась и не болела практически, — копчанка с нескрываемым превосходством посмотрела на Рахель сверху вниз, словно не была мелкой, по плечо, подобно прочим.

Рахель только рот и открыла. Сто биений Сердца Мира проживёшь — всего не узнаешь. Пожалуйста: у зажиточных копчан да шахтарей не сильнейший детёныш

выживал, а любой, который изначально был один. В Горе всегда делали кладку в несколько яиц, новорожденные ели друг друга — нормальный, естественный процесс, по итогу, в течение суток оставался Игорр или Рахель. Степные репти, простые копчане или кочевники, подкладывали кладку под тлю. Выживало большинство, но разное, и тут включалась детская смертность, оставляя того же единственного малыша в возрасте до года. А богачи прививки, значит, делали, ограничивая рождаемость химически.

Было в этом что-то мерзкое и противоестественное, как и в отношениях Горына с госпожой мэром. Рахель знала, что брат презирает эту хуму, как и прочих. Иногда он даже к ней не выходил из шатра, и госпожа мэр уезжала ни с чем, точнее, с холёной Ламией песочного цвета и новым котом в клеточке — пятнистым.

— Мне удобно, — пояснял Горын. — Я думал с-сначала фармкопь захватить, но тогда шахтарей порвёт, пойдут войной и выкурят, не дадут развернутьс-ся. Затем хотел разорить и с-сжечь, а оборудование забрать и с-самому наладить выпуск кой-чего, с-сдавать по брос-совой цне, вынудить шахтарей торговать с-со мной. Тория для питания энергоустановки имею дос-статочно. И трещина ес-сть в с-старую промзону заповедная, ни одна шахтарская с-сволочь не доберётся. Но также нужны свои научники на обус-стройство, а тех пока не попадалос-сь. Поэтому поддерживаю в с-скотине иллюзию отношений, чтобы препараты по дешёвке отдавала.

— Зачем тебе препараты, торгуешь?

— Вс-сё ты хочешь знать, — ухмылялся брат.

Иногда он седлал своего злого верблюда и уезжал на целый день. Грелки полагали — проверять золотой запас. Где-то брат держал собственный схрон, полный золота, и в это Ра вполне себе верила, потому что видела такое раньше, дома, и легко могла представить, как он ложится в металл и релаксирует, ибо помнила, как приятно чешуе.

Рахели нравилось быть предоставленной самой себе. Она смотрела, как обучают новобранцев, прикармливала чужих быстрых верблюдов, чтобы когда-нибудь украсть одного, да старалась вызнать, как обойти травяные ловушки на подступах к лагерю, чтобы не угодить в какую. Другой несомненный плюс частичной свободы состоял в возможности разжиться общей пищей, супом из котла, копчёной тлятиной и сырыми яйцами, потому что угощение Горына она по-прежнему отвергала, перебиваясь, в основном, рабскими батончиками.

К концу почти всякой вечерней беседы Рахель неизменно напивалась и засыпала. Тем для обсуждения у них было две: Гора и еда. В Гору брат мечтал вернуться и всё расспрашивал, помнит ли она дорогу, вспоминал родителей и соплеменников, но как-то неискренне, что ли, больше толковал о металле в пещерах и экранирующей радиацию золотой отделке выхода. Рахель не знала его, не верила ему и подробностями не делилась.

Одного взрослого пленника Горыну хватало на несколько суток, водился в хозяйстве атамана даже холодильник на аккумуляторе, ведь хумятина хранилась хуже тли. Первое время Ра полагала, что его нарцизм и диета — последствие психотравмы. Ведь сама она в новом степном мире прекрасно ужилась, проблем с законом ни в единой копи не имела. Всё потому, что вместо нарцистов ей встретился Трехглазый Боб, добряк и книгочей, научивший уходу за мальчиком, моноязу, письму, чтению и всему, что знал.

— Ты с-серьезно думаешь, что я травмирован? — с ухмылкой спросил брат, поедая очередное барбекю, пока обе грелки обнимали его за хвост и спину, а крошка музыкант бренчал, сидя у входа, нечто меланхоличное. — Нет, глупая, я их ем, потому что могу.

— Но ты с-сам говорил о токс-сичных с-свалках… — возразила Рахель, с неловкостью поглядывая на грелок.

Вряд-ли те понимали старую речь, на которой они беседовали, но они присутствовали. Ей всё казалось, что если расковырять зерно цивилизованности в Горыне — оно проклюнется и даст ростки, как в ней самой, но брат вытер жирные, окровавленные пальцы о светлые волосы пышной грелки и достал из-под подушки флягу.