Дневник, Загвоздина Наталья Александровна

Дневник

на обложку

Загвоздина Наталья Александровна

Шрифт:

Флорентийский мотив

Флорентийский фонтан врос в столетья. Декабрьский мороз возвращает туда, где тосканское солнце в разлив… Брунеллески, холмы… И, как кажется, зимних морок нету вовсе… Но мы, и с морокой, с концами вросли в потемневшую даль, в мерзлоту, в усечённый июль… Что «таковским» весна в феврале и тепло до зимы?! Наглотавшись и раз этих, с золотом, синих пилюль, продолжения ждём, согреваясь всё больше взаймы… Ломит кости, а ночь затянулась – конец декабря. Сколько холода… Как высоко Брунеллески – полёт! И летишь в декабре над Флоренцией, но втихаря, незамеченный вне… На лету спотыкаясь о лёд… 22 декабря

Открытка

К. Александровой

Переменчив Марли. Веет Балтикой. Севера

свет. То угрюм, то сварлив. Эхо антики. Поздний рассвет. Балюстрада пуста. Воздух полон. Печалится друг. Всё, чем можем устать, в не «открыточном поле» сотру.

* * *

В. Куллэ

Жизнь берёт за грудки — то меняет мороз на тепло, то бежит из-под ног… Грустно, грусть, загрустить — этак сколько уже натекло… Подставляйте под дно! Горстью высыпан к нам новый снег — что за старый приём! Постоим у окна и увидим совсем не во сне, как торчит остриё… 29 декабря

2008

ФЕРАПОНТОВСКИЙ СБОРНИК

…Он вздыхал и жаловался на свою привычку к комфорту…

П. Муратов. Париж. 1927

Кириллов – через жизнь! Сей час – через Европу, её гулянья флёр (дух), сытости броню — покоишься… Браню, стыжусь – не робким в садовника саду сухие черешки оплакивать, поить слезою, кровью, каплей Отеческой воды – ждать жданием… И здесь, в Кирилловой зиме, глядеть, как через кальку, на выставленный след в непраздной борозде. 9 февраля, Иоанна Златоустого

Вологодское сиротство не сродни иной кручине. Над стеной летает ворон – не грачи, не золотой надвратный ангел трубным гласом душу нудит, а – с высока – ясным глазом. Заведём с водой озёрной чай за полночь позабыть житьё худое и запомнить, как светло в ночи остывшей, в чёрной сини, от лампады, что затеплил Старый Симон. К братьям инокам сошлись те и эти (и ловитва – посейчас – в те же сети), чьё сиротство не в пример Отчей ласке. В вологодские снега – на салазках, на санях, пешком – по льдам и сугробам… Напрямки – и в колыбель, и ко гробу. Кириллов—Ферапонтово—Москва, 10–15 февраля

М. Серебряковой

Тут бегает в снежке китайская дворняжка и пахнет посильней заезжий мандарин, тут император – чушь, и здешние дворяне умеют без затей – что прятать, что дарить. Сохранно и светло открыто миру в очи (за три на десять дней и полутыщу лет), чем тощая земля цветёт и мироточит, питается вода и полно дышит лес. Здесь жизнь сотворена рукою богомаза, водимою другой, невидимой рукой, и может быть – не нам, и может – не в укор, меняющим лицо на лицевую маску. 15 февраля, Сретение

В глубокой траве незабудки растут, Упругий укропчик ромашки, Лилового клевера шишечки тут И бело-зелёные кашки… Ю. Кублановский

…И прочие цветы покоятся под спудом, безмолвствуют вовне и верность берегут. За этим – никакой не позабыт, не спутан, распахивая твердь на прежнем берегу. В земле изгоя нет – кормилица и матерь. Лишь мы – между землёй и небом – в перекат, по ветру. На краях: Отеческий гиматий и Девы омофор – «Иные берега». 15 февраля

5. Больница

Всё видится Пустынь и пустошь, глазницы стены и глаза, какие отныне не спутать с глазами иными. Лоза февральская сорская слёзно склонилась вдоль тракта к ногам, надсадно упорствует трактор и воет на сон по ночам. Всё

вижу неровные лица неровных фигур на плацу, каким ни единой крупицей за их караул не плачу… Щедра Преподобных могила, смиренна нетленная мощь. Какие владыки могли бы такое служение мочь?! В своей нецелованной раке не дремлет прославленный Нил, и снежные россыпи Рая раскрыты, как сени, над ним. Двойного призрения дело назначено скудной земле, где в каждой безбрежной зиме врачуют корявое тело убогое, с криком из глаз… Где всякий юрод под Покровом. Где чает родной не по крови, что Дух – нипочём – не изгнать. Мы Ниловы дети, и нас сбирает по миру ограда, где Пастырь, родня и инак, дарит неземною отрадой. Обшарпан, заплёван, замшел кривой монастырь при дороге… Был изгнан оттуда взашей я. Мне он – злачёных – дороже. Нило-Сорская пустынь—Москва, 12–17 февраля

6. В Горицах

А в Горицах не знать, то ль горько, то ль гористо, не ведать полосы меж сушей и водой, ступать за горизонт, не поминая риска, проваливаться вглубь, не думая о том. Не думая, что там моря и пароходы… Идти путём Шексны, невидимым глазам… Смотреть и видеть то, что испокон – охота, и слушать без помех и фальши голоса. Здесь есть часовня, храм, калитка проще нету, последние листы другого мира, тишь. Мы обоюдны в том, вневременны и немы, готовы замереть и жаждущи расти. Я стареньким фото спешу забрать с собою всё выросшее здесь под благовест и свист: дешёвый рукомой, и половик с забором, и ласточкин шалаш, что слеплен, а не свит. А выше и светлей, над лестницей из леса строительных лесов, студёным родником — владычествует крест небесного замеса, и птица наверху стенает ни о ком. Но смирно на земле. Погост (сестры и жёны) историей храним, историю храня. Земля какая есть, чужим не обряжена, живёт своим трудом, себя не уроня. «А много ль вас, сестра?» – «Да пять и пять, знать, десять. Печём исправно хлеб, на клиросе, в хлеву — скотина. Ждём весны, большой воды… Не тесен монашеский приют… Всё, видишь, во хвалу». Во славу в феврале, такого-то такого, я здесь одна как перст, без спутников и слов, оглядываюсь вдаль на купол, не с тоскою, ступая на дорог заснеженных излом. Горицы—Москва, 12–17 февраля

7. Вверх, или На Родине

Наверное, мальчик Шаламов головку закидывал так. Мелодии южных шалманов ложились с зимою не в такт. Но в Вологде, там, где София, гряда колокольни в отлёт, где вместо кремлёвских софитов сияет нетронутый лёд, — так надо вселенским соблазнам расти навсегда вопреки… …Внизу ненавязчиво ласков изгиб поимённой реки спустя сотню лет по рожденью поповского, видно, сынка… Должно быть, он здесь услыхал: «Не знать наверху пораженья». 18 февраля, Взыскания погибших

За встречу

Е. Кумани

Мы выпили вино, нарезав сыр неровно, молочный мрамор, сталь, неброское стекло, рубин и кислотца… Забывшиеся роли исполнив в унисон… И время истекло. И жизнь течёт к концу. Вселившись в центр столицы, забравшись в эту ночь под ветра перепад, я вглядываюсь в даль, воздавшую сторицей, забыв вбежать в метро под поздний перепал… Так много позабыть, но узнавать по мере — что заячьих следов моих найдётся тут! Минуты не искать, чтоб налегке поверить: здесь воинство – моё и, значит, мой редут. А ночь течёт к концу. Светают наши лица. Блестящая фольга и тёмная бутыль. Февральское само пересеченье линий потворствует? Как знать? Но кажется — не Ты ль? 16 февраля