Дневник, Загвоздина Наталья Александровна

Дневник

на обложку

Загвоздина Наталья Александровна

Шрифт:

…Но ведь ещё и астры напоказ раскинутся. Взлохмаченный убор их люб. На то и август не погас. И автору печальному укор. На выбор цвет. Возьми себе на стол, оставь в саду, ушедшими под снег… Успенским Богородичным постом укрась иль убери Её во Сне. Ночная Гефсимания с огнём Кувуклии. Печать уже снята. Успенское Вместилище – окно. И зеркало. Где наша жизнь – не та. 6 августа

Полушкино. Посвящение

Всё

диковинней жизнь. Сколько в сети ни бейся, лишь ровнее нажим, голубое небесней. Под крылом голубым разнопёрого свода золотые клубы среднерусской свободы. На смоленском крыле подмосковного тракта разгляжу параллель — отголоски атаки… Бородинский форпост. Встреча осени с летом. Жизнь и смерть, и вопрос за побоищем следом: «Где потомки твои?!» Здесь, в Подушкином поле, как у жизни в подоле. Небеса – на двоих. 7 августа

Из Полушкина вплавь по полям, по опушкам — житие, а не план, плану мера – полушка. План у мира в цене. Жизнь красна и бесценна. Чем живое целей, неживое – бесцельней. В Бородинской земле не свободно, не тесно. День к закату сомлел, затевается тесто — завтра быть просфоре к поминальной обедне. Помолись о своей Богу душеньке бедной. За Полушкином мир, где нам жить до упора, помня прошлого миг, что лежит без укора… 8 августа

* * *

Где грустно так, что руки вдоль колен, глаз вперился в соцветья красных фуксий, а в августа садов обильный плен добавлен, хоть и яблочный, но уксус, грущу, как странник… Где-то есть очаг, согретый дом, надёжные ворота… В саду, где он останется на час, плод с дерева немного уворован… Праматерь Ева, первая жена, как ты скора на жест, Адам лукавен, и грусти, как отборного пшена, насыпали до краешка, алкая… Алкая – вон, и за город, и в сад… В себя саму вернуться нету мочи. Есть Божье чудо, но не чудеса — не спутай на вместилище замочек. Грусти опять, но помни об ином, где всяк в дому и каждый угол красен. Где уксус обращается вином и яблока глоточек не украден. 8 августа

НАБРОСКИ

Осенней лаской словно на воздух поставлен день. 8 ковчеге горожане как Ноево сообщество. Ещё до холодов – столетие… И тени длинны, как в детстве… Солнцем навощён упавший лист, поплывший вместе с нами рекой бессонницы, медлительными снами…

Чужая душа – потёмки.

Потёмок – чур. Фаворская Душа сияет впрок – устраивай жилище, где свет, не освещение… Ни лишним не будет, ни достаточным… На шаг не

отступи от выбранного… Он единственный. В потёмках легион. 9 августа

В АВГУСТЕ

Как будто просыпали яблок из Рая изрядный мешок — почти за осенней межой сады, говорящие ямбом… Вся тварь у заветной межи, роится под вызревшим солнцем… И лес говорит, полусонный, стихом, и вода, что лежит в неволе… Засим небеса, вместясь в неширокое русло… И лучше не смог написать никто о печальном по-русски…

А знал бы, подложил под голову соломки. Не брал бы под ножи, повинную, с собою. Смотрю – не насмотрюсь на Божие творенье. Головушка, не трусь, повинная… Твоею печалью поддержи земную грусть и голос, склоняя в падежи с целительным уклоном. 11, 12 августа

С РОДИНЫ

1. На холмах

С Юрьевецкого берега – вниз, к колокольне в четыре окна. Деревенские ласточки в них. Над крестами возвышенный нимб. Что прошло, то уже – не догнать. Что осталось – священный сосуд. Что хранит – у него на роду. …И Медового Спаса росу юрьевецкие дети сосут. Юрьевец—Москва, 14–21 августа

2. Пожар

Погорелец-амбар, где хранились сокровища… В нём всё, что нужно для жизни, и больше, для памяти лет. Что не тонет в воде, не сгорает напрасным огнём… Упираюся лбом, окольцованный в детстве, телец. В старом коробе вкус ветхой родины, с запахом пчёл, горьким мёдом, что слаще заморского сахара. Густ непрерывный поток (перешёл, переплыл, перечёл?)… И горит предо мной, наяву, «несгораемый куст». Парфёново—Москва, 14–22 августа

3. Ночлег

Не в горячих Жарках, домотканом Парфёнове быть от утра до утра. Амальгамы следы собирая в единую быль по осколкам утрат. Обойду деревеньку по кругу и вспять на последней росе… Здесь, должно быть, и ангелам спать приходилось… Просел старый мир у реки… В чёрной баньке не топится печь. Тут меня нарекли и вскормили… И надобно лечь. Жарки—Парфёново—Москва, 14–22 августа

Кому печаль…

Отрывается яблоко. В мирной осаде сады. Древо мечет снаряд. Укрывайся, кому повезёт. Плодородия шаг. Всё его захватили следы, но антоновки след даже пёс твой, увы, не возьмёт… Ближе к городу он всё отрывистей – точка, пунктир. Ближе к городу дождь каплей точит отрады оплот. Нет ни яблока, ни и собаки уже на пути, но всё вижу – летит и ложится на землю апорт… Лето, осень, зима, грусть и яблоки, радость поверх. И за всё ты в долгу, и свободен, однако, пока… И не знаю, кому я печаль золотую повем, что, как яблоко, вниз отрывается не напоказ… Август, Успение