Дичок
Шрифт:
— Хоть и без толку лопочет мальчонка-то, а искра-то тут правильная, — вставил молчавший доселе третий плотовщик, — старик с длинной, изжелта-седой бородой.
— Ну, ты — искра, искра! Много ты понимаешь! — огрызнулся на него рябоватый парень. — В деревне-то работают, работают, а всё один чёрный хлеб едят, да и то порой не досыта, а в городу-то всё булки!
Осафка злыми глазами окинул парня и возразил:
— Булки! А я тебе вот что скажу: у городских-то людей жалости ни к чему нет. Примерно, пташка маленькая, дрозд там,
— Так что же? — заспорил парень. — В деревне-то рази не режут?
— Там зарежут, так к празднику, и скотинку-то выбирают негожую, которая, значит, бесполезная, а ведь тут кажний день убой!.. На что наш хозяин? Уж сапожник! А и то кажний день говядина!
— Кажному, видно, своё положение, а што в деревне правильнее жизнь, так это верно. Господь сказал: в поте лица зарабатывай хлеб свой! — примирительно заметил старик и обратился к Осафке. — Куда же ты просишься-то с нами?
— Назад в деревню, к бабке. Моченьки моей нету! Возьмите, пожалуйста! — взмолился Осафка.
— Негоже, парень, затеял! — внушительно сказал дядя Мартын. — Старших надо слушаться. Отдала тебя бабушка в учение, значит, и быть тому. Да мы, можа, там ещё и не пристанем, а коли пристанем, так я бабушку твою разыщу, — верно слово, надейся! — и всё ей обскажу, она тебя и возьмёт сама.
Осафка сразу потух, больше не вымолвил ни слова и, задумчиво посидев ещё немного на плоту, встал, поклонился и побрёл домой. Всю эту ночь Осафка проплакал, стараясь сдерживать всхлипывания, а утром, когда мастерская проснулась, Осафки простыл и след.
IV
Городом он шёл с тяжестью в душе, со страхом озираясь по сторонам в опасении погони, а когда переехал на пароме Волгу и, миновав предместье города, очутился в леске, то вдруг преобразился. Он почувствовал себя вольной птицей и то бежал бегом, то кричал «ау», радостно прислушиваясь к эху, то бросался в мягкую, сочную траву и кувыркался, жадно вдыхая в себя аромат цветов и трав. Ему казалось, что вся природа радуется вместе с ним его освобождению: птицы пели для него одного, а солнышко — он буквально видел — смеялось, когда он смотрел на него, прищурив от света глаза.
Когда первые восторг и умиление улеглись, Осафка продолжал путь смиренно. В попадавшихся селениях он просил есть, и никто ему не отказывал в куске хлеба, давали квасу или молока, особенно никто не расспрашивал, куда и зачем идёт, и охотно указывали дорогу.
На третий день к вечеру Осафка наконец завидел издали своё родное Поречье. Что-то невольно сжало его сердце. Он присел на траву около дороги и задумался о том, как-то его там примут, и что скажет бабушка? Готовое скрыться за пригорком солнце, как будто замедлило свой путь, интересуясь, что дальше предпримет
— Скоро начнётся страда, помошники нужны будут, али наймусь в подпаски… А уж бабушку-то упрошу! — бодро решил Осафка и, поднявшись с земли, пошёл вперёд.
Проходя деревенской улицей, он никого не встретил, так как по-деревенски уже было поздно, и все, поужинав, улеглись на покой. К великому изумлению Осафки бабушкина избушка стояла заколоченной. Оглянувшись вокруг, он заметил в противоположной избе огонёк и, подойдя к ней, постучался в окошко.
Сначала Осафку не узнали, а когда он пояснил, кто он, ему сказали:
— А бабушка-то твоя Богу душу отдала, по весне схоронили… Хотели мужики тебе отписать, да видно запамятовали… Ты что же пришёл-то? Ведь ты никак в городу живёшь? Прогнали тебя что ли?
— Н-ну, сам ушёл! — как бы обидевшись, ответил Осафка.
Потолковав ещё немного про бабушку и накормив его, хозяева легли спать, обещав назавтра поговорить о нём со старостой.
Весь следующий день с раннего утра Осафка бродил по знакомым местам, побывал и на могиле бабушки. Постояв без слёз перед новым, совсем ещё свежим деревянным крестом, он обратился к покойнице, как будто она могла слышать:
— Баушка, а баушка! А ведь я из города-то убёг…
Предчувствие чего-то недоброго всё время не покидало Осафку, и остаток дня до вечера он провёл в лесу над Волгой.
Возвратившись к приютившим его соседям, Осафка поинтересовался узнать о своей судьбе и спросил хозяина дома Илью Семёныча, говорил ли он о нём со старостой и оставят ли его в деревне?
— Пока ещё неизвестно… — уклончиво ответил тот.
Но от особенной ласковости в обращении с Осафкой хозяйки, тётки Марьи, сердце его ныло усиленнее.
Часа в четыре утра Илья Семёныч разбудил Осафку и, стараясь не глядеть на него, сказал:
— Не выгорело, брат, твоё дело… Вставай, собирайся в город…
— Дяденька, хоть бы в подпаски! — со слезами в голосе взмолился Осафка.
— Говорил. Своих, грит, много, а он — Бог его знает чей, к нашему обчеству не приписан… Он теперь пристроен, в обучение отдан, пускай там и живёт. Баловство, грит, это одно! Ничего, видно, не поделаешь, едем… Я как раз сейчас в город еду, мне тебя и препоручили свезти назад к хозяину…
Осафка безмолвно покорился своей участи. Сначала он тяжело вздыхал, а потом и вздыхать перестал. Не говоря ни слова, он тупо смотрел на следы колёс по дороге, не обращая внимания на любимую природу. Он ни о чём не думал, и сердце его наполняла безысходная, глухая тоска. Глядя на страдавшего мальчика, Илья Семёныч пробовал утешать его, но Осафка оставался безучастным и тем вынудил его отказаться от этой попытки.
Вечером добрались до города. Чтобы мальчонка не убежал, мужичок, не заезжая на постоялый двор, прямо привёз его к сапожнику. Остановившись у ворот, Илья Семёныч счёл долгом предупредить Осафку: