Чтение онлайн

На первый день Пасхи мастерская опустела. Хозяева находились наверху, в своей квартире, оба подмастерья отправились ходить по колокольням городских церквей, Федька пошёл к матери, а Ваську отпустили на всю святую неделю к родным в деревню. Осафка опять остался один-одинёшенек. В час дня хозяйка плотно накормила его обедом и посоветовала ему:

— Что тебе сидеть одному-то? Поди погуляй!

Никита Гаврилыч ради праздника подарил Осафке гривенник на орехи, а Арина Тимофеевна, кроме того, отыскала для него старенький пиджачишка сына и такие же сапожонки. Нарядившись, Осафка с недоверием и даже с каким-то пренебрежением оглядел себя кругом и вышел за ворота, на улицу. День, как почти всегда бывает первый день Пасхи, был светлый, радостный. На утомлённых постом и предпраздничной

работой лицах прохожих в новых, праздничных нарядах лежала печать какого-то юного умиления и радости. Эта радость наполняла весь воздух, выливаясь неудержимым, весёлым трезвоном колоколов. Постояв несколько минут у ворот и видя частые христосования прохожих, Осафка сочувственно ухмыльнулся и побрёл налево. Пройдя две-три улицы, он очутился на крутом берегу родной своей Волги. Здесь был радостный праздник не только у людей, но и у самой природы. Освободившаяся ото льда река, не зная удержу, металась мутными волнами к берегу и, ударившись о него, шумливо пенилась, спеша к другому, низменному, где преград ей не было, и где она мощно расстилалась, затопляя дворы и домики городского предместья. Увидев этот простор и какую-то безумную свободу Волги, Осафка сам обезумел и, не заметив даже удобного спуска с берега в виде лестницы, стремглав спустился с крутизны к самой воде. Тут он увидел подходивший пароходик-перевоз, тащивший за собой огромный паром, переполненный людьми и телегами. Осафке тотчас же мелькнула мысль переехать на другой берег, на котором стояла и его родная деревня, чтобы полюбоваться знакомым разливом. Ощупав в кармане гривенник, подаренный хозяином на орехи, Осафка решил отказаться от лакомства и употребить его на плату за переезд. Когда паром освободился, Осафка, заплатив пятачок, вошёл на него и примостился около перил. Переехав на другой берег, он стал бродить по нему, стараясь отыскать что-нибудь похожее на ту картину, к которой он привык у себя в деревне. Там на противоположном нагорном берегу Осафка видел густые заволжские леса, куда он иногда переправлялся с рыбаками на лодке, а здесь, вместо лесов, лезли друг на друга неуклюжие дома ненавистного ему города. Предместье также его не удовлетворило, так как дома предместья, казавшиеся с городского берега маленькими, оказались, вдруг, большими, двухэтажными, на городской манер. Везде попадались торговцы с лотками, наполненными соблазнительными сластями, что ещё больше усиливало дурное настроение Осафки, так как оставшийся пятачок был необходим на обратный переезд. Сказав про себя свою обычную поговорку: «Нестоящее дело!» — Осафка сел на паром и поехал домой. Всю дорогу сидел он хмурый и ни на что не смотрел. Домой он вернулся усталый, скучный, так что это даже заметила хозяйка.

— Ты что какой кислый? Есть что ли хочешь? — спросила она и дала ему кусок пирога.

В мастерской был один только глухой Иван. Он сидел в углу на липке и напевал пасхальные мотивы.

На второй день праздника дежурным был Федька. Рано утром он вернулся от матери во всей своей красе: напомаженный, в заветных брюках «навыпуск» и в жилетке поверх вышитой синей рубахи. Вынув из кармана кошелёк, Федька хвастливо потряс им в воздухе, от чего загремели лежавшие там деньги, и пояснил:

— Всех давальцев обошёл, поздравил с праздником… Без малого рубль собрал!

В душе Осафки шевельнулось чувство, похожее на зависть, но вспомнив про свой план, он улыбнулся и насмешливо сказал:

— Э-эх, ты, сиволапый барин! Что же ты теперь к девкам на беседы станешь ходить?

— А что же? С деньгам везде примут! Вон у соседского чиновника девчонка в горничных живёт, — моё почтение-с!

Всю святую неделю, пока не было работ, Осафка каждый день ходил гулять на Волгу. Она хоть и не так нравилась ему здесь, в городе, как у себя в деревне, но всё-таки она была всё та же самая, родная Волга. Сейчас же за городом находилась Калинкина роща. Её-то и облюбовал Осафка, так как в ней, как в родных лесах, шумели деревья, и о берег плескалась Волга. Здесь не было ненавистных ему пароходных пристаней и присущих им людского шума и сутолоки. Особенно любил Осафка следить, как медленно тянутся вниз по течению плоты. Иногда он представлял себя плывущим на них

домой и думал о бабушке, жива ли она и почему не едет?

В один из праздничных дней, вскоре после Пасхи, Осафка по обыкновению пришёл в Калинкину рощу и увидел, что теперь сюда собираются гуляющие из города. С таким трудом найденное уединение было нарушено. Это показалось обидным Осафке. Он спустился с берега к самой реке, и к своему удовольствию заметил, что около самой рощи остановились плоты. Осафка подошёл к ним ближе и стал внимательно рассматривать плотовщиков. Их было трое и, вглядываясь в их лица, Осафка одного из них узнал. Это был высокий, кряжистый мужик с окладистой, чёрной бородой, которого он не раз видал на плотах у своей деревни, и которому он однажды даже продал десяток калёных бабушкой яиц. Не скрывая своей радости, Осафка осмелился поздороваться:

— Здорово, дядя Мартын! К нам в Поречье что ли плывёшь?

— Ты чей такой, мальчонка? — удивлённо спросил его плотовщик, подходя к самому краю плота.

— Пореченский, бабушки Настасьи внучек, — пояснил Осафка.

— А-а, ну, ну! Да из какого Поречья-то? Их много.

— Да вот, что за монастырём, вёрст семьдесят отселе, к низу… Да я тебе прошлым летом яйца носил.

— А-а! Чего же ты здесь околачиваешься?

— В обучение бабка-то отдала.

— В какое же?

— В сапожники.

— Что же, бьют тебя?

— Не-е, николи!

— Зачем же по берегу-то шляешься?

— Отпустили гулять.

— А-а, ну, ладно, гуляй, гуляй!

Дядя Мартын обернулся к товарищам, которые сидели у кипевшего котелка с варевом.

— Дяденька, а, дяденька! — робко позвал опять плотовщика Осафка. — Возьми меня к себе на плот…

— Чаво-о? — повернулся дядя Мартын.

— На плот, говорю, меня возьми, — повторил мальчик.

— Да дляче ты мне нужен?

— Свези в деревню, соскучился больно, всё равно убечь порешил!

— Ведь, говоришь, не бьют? — спросил плотовщик, с любопытством вглядываясь в вспыхнувшее лицо Осафки.

— Бить — не бьют, да не у чего тут жить!..

— Как же не у чего? Вон сколько людей живут! Вишь ты, какие хоромы понаставлены! Да ты иди сюда, посиди с нами, потолкуем…

Осафка этого только и ждал. Он с радостью перепрыгнул на плот и уселся с плотовщиками на бревно около котла.

— По ком скучаешь-то? По бабке, что ли? — обратился к нему прислушивавшийся всё время к разговору другой плотовщик, рябоватый, молодой парень.

— Не-е, по бабке что! По лесу, по пташкам, по речке… — ответил Осафка.

— Вона! Да речка-то и здесь есть, та же Волга-матушка…

— Не-е, здесь не такая!

— Как не такая? Какая же?

— Она у нас степенная, вольная, а здесь вона: вся позаставлена баржами, пристанями, пароходами… Я сюда часто прихожу, слышу, как она сердится и как хочет сбросить с себя все пристани, да не-е, все канатами привязаны крепко-накрепко, и нет ей, матушке, слободы!..

— Э-э, — вставил дядя Мартын, — да ты сам-то о слободе тоскуешь!

— А как же, дяденька? — загорячился вдруг мальчик. — Вот я тебе сказал, что здесь жить не у чего… Оно и впрямь ведь не у чего! Здесь люди все чего-то боятся, дома ставят высокие, а дверей-то, дверей! Пока в избу-то войдёшь, дверей пять отворить надо!.. А вот у нашего хозяина сестра есть, девка, так она, как гулять идти, так морду-то тряпкой и завесит, потому, стыдно ей гулять, целый день ничего не делавши… И все дела в городе ничего нестоящие. Для того и дверей много, чтобы друг перед другом не стыдно было…

— Чудно ты, парень, толкуешь! — с улыбкой покачал головой Мартын.

— А как же, дяденька? — продолжал Осафка. — К примеру, наш хозяин. Уж он старается, старается около сапог-то: и постучит, и полижет, и помажет, ну, барину отнесёт, барин их наденет и пойдёт гулять, смотришь: гулял, гулял, — сапоги-то и обтрепал, опять новые шить…

— Ну, что же с эстого? — недоумевал рябоватый парень. — Твой хозяин-то ведь этим кормится?

— Вот я и говорю — нестоящее дело! — пояснил Осафка. — В деревне придёт пора — все работают, потому без хлеба жить нельзя, и все знают, что работают на пользу, а кончили дело, так и гулять не стыдятся и морду завешивать тряпкой не для чего.