Чтение онлайн

Идем к автобусу, кто-то прикасается к плечу. Оборачиваюсь: высокий мужчина в дорогом пальто. Спрашивает:

–  Вы тоже знали покойного?

–  Мы в одном классе учились, - отвечаю я и смотрю вопросительно. Судя по обращению на "вы", я могу не притворяться, что мы знакомы.

–  Извините.
– Мужчина чуть заметно улыбается.
– Я вижу, вы меня не узнали. Я Влад Крутицкий, мы виделись в офисе у Шаневича, потом еще в "Пропаганде".

–  Простите, - говорю я и добавляю привычную ложь: - Я близорук и поэтому…

Молча идем рядом.

–  Беда, - говорит

Крутицкий, - мало кто по-настоящему умеет заниматься бизнесом. Я Абрамову полгода назад говорил: как раз сейчас выясняется, можешь ли ты делать дела. Потому что время халявы прошло. По уму надо сейчас уволить половину сотрудников: всяких девочек из бухгалтерии, Мишу Емельянова, царство ему небесное. Вот тогда бы я в тебя поверил.

–  Теперь это, наверное, уже неважно, - говорю я.

–  Да, - кивает Крутицкий, - это надо было делать полгода назад. Теперь уже бессмысленно, да и невозможно. Просто я уже тогда понял, что контора до конца года не доживет. Надо было мне перестать с ним работать, да я тоже сглупил. А уволь он всех или порви я с ним - и контора была бы цела, и Емельянов жив.

Задним умом все крепки, думаю я, а Крутицкий говорит: Вот и Шварцер ваш - такой же детский сад, кивает на прощание и садится в джип - похоже, тот самый, что я видел два дня назад у "Пропаганды". Тот вечер, когда мы занимались любовью со Снежаной, оказался последним в жизни Емели. Если думать о том, что, когда ты кончаешь, кто-то из твоих друзей вышибает себе мозги, - трахаться не захочется.

В автобусе сажусь рядом с Феликсом Ляховым, смотрю на него, удивляюсь, как он постарел. А что удивляться: прошедшие годы были такими, что время текло по-разному для разных людей. Вот и получается: реальный и биологический возраст бывших одноклассников может различаться лет на десять. Мы кооператив сделали, говорит Феликс. Занимаемся там программизмом. Достает из кармана визитку. "ЗАО "Ветер-ОК", Феликс Ляхов, менеджер". Внизу - телефон и мэйл. Я диктую свой мэйл - свое мыло, - Феликс спрашивает: А ты почему на лист не подписался? Оказывается, Вольфсон год назад сделал у себя на сервере лист рассылки для нашего класса и теперь можно писать сразу всем своим одноклассникам. Феликс вписывает адрес сразу после слова "менеджер". Спрашиваю: Ты в самом деле менеджер?

–  Не. Это чтобы на переговоры ходить, - улыбается Феликс.
– Ты же понимаешь: назови хоть горшком, только в печку не ставь.

При слове "печка" я снова вспоминаю крематорий, где сожгли Чака.

Вжик-вжик, взлетает нож в Светкиной руке. Вареная картошка, колбаса, морковка. Поминальные салаты светлой памяти Миши Емельянова, Емели. Светка всхлипывает - Наверное, это такое проклятье, - но не замедляет привычных движений. Вжик-вжик.

–  Статистически неубедительно, - стараясь казаться спокойным, говорит Феликс.
– Два самоубийства за столько лет - не результат. Вот если бы мы все…

С похорон Чака мы все ехали на метро. На Ждановской ветке есть место, где поезд выскакивает наружу, смолкает шум, и можно говорить, а не кричать. Интересно, кто будет следующим? спросил тогда Емеля, и эта шутка показалась бестактной и

глупой, тем более мы все знали, почему Чак покончил с собой. Я отвернулся и в окне увидел возле путей большой прямоугольник плаката, надпись белым по красному: "Партия - ум, честь и совесть нашей эпохи".

–  Надо жребий кинуть, - предложил Абрамов, и грохот снова опустился на поезд, а за окнами покатилась черно-серая темень.

Много лет, проезжая этим перегоном, я видел все тот же плакат и каждый раз вспоминал тот день. Но потом воспоминание поблекло, потеряло смысл, как слова лозунга, - и однажды, по дороге с "Выхино", я понял: плаката давно нет, и даже рекламу какого-нибудь банка вместо него не выставили.

Вжик-вжик, взлетает нож в Светкиной руке. На ней длинное темное платье, а в школе юбки всегда были ей коротки, весь класс смотрел на торчащие круглые коленки. Не так уж много девочек было у нас в классе.

Ира одиноко курит на балконе. Сигарета с длинным фильтром дрожит в пальцах, слезы набухают за оградой длинных ресниц. Она говорит:

–  Ты знаешь, меня больше всего удивляет, что Витя не пришел.

Мне неловко: я-то знаю, почему он не пришел.

–  Мы вместе были в доме отдыха, - продолжает Ирка.
– На семинаре. А потом Витя позвонил, утром, уже перед отъездом, Светка сказала, что платежки не прошли, а Мишка застрелился, - и Витя сразу сел в машину и уехал, со мной даже не попрощался.

Ирка достает новую сигарету из белой пачки, я протягиваю зажигалку.

–  У меня такое чувство, будто все рухнуло. Миша умер, Витя исчез, контора закрылась. Будто дернули за веревочку - и раз… и все.
– Ирка затягивается, выпускает дым из ноздрей, смотрит на меня и говорит: - Ты знаешь, что мы с Витей были любовниками?

Ни хрена себе, думаю я. Похоже, я и впрямь не знаю своих одноклассников. Похоже, не так уж сильно они отличаются от Таниных друзей и подруг. Может, когда-то Светка и Ирка тоже сравнивали, у кого больше грудь, и обсуждали, коррелирует ли длина мужского носа с длиной члена.

–  Уже год где-то, - продолжает Ирка.
– Мишка знал, но ничего не говорил. Я думала сегодня ночью, что он из-за этого… хотя знаю, что из-за… из-за денег.

Иркин голос прерывается, она плачет - впервые за день. Я не знаю, что сказать, нерешительно кладу руку на вздрагивающее плечо. Мне чуть-чуть стыдно - даже в такой момент я замечаю: Ирка плачет не из-за смерти мужа, а потому, что он застрелился не из-за нее. Так, во всяком случае, выглядит.

Вытаскивает из рукава бумажный платок, вытирает лицо, бросает почерневший клинекс на бетонный пол.

–  И еще я думала, что Витя уехал не из-за денег, а потому что после Емелиной смерти ему уже не с кем меня делить. Ну, знаешь, любовники не могут без мужа или там без жены. Должен быть третий, как точка приложения сил.

Снова говорит спокойно, почти без выражения. Так Абрамов читал когда-то стихи Самойлова про "Сороковые, роковые" на школьном конкурсе чтецов. Никому тогда и в голову не приходило, что роковым может оказаться любое десятилетие. Для Чака - восьмидесятые, для Емели - девяностые.