Девяностые: сказка
Шрифт:
– Я только в Германии поняла, до чего устала от бесконечных программистов, - продолжает Оксана.– Знаешь историю, как Алик, еще когда за мной ухаживал, позвал меня в гости к Якимовичу?
Глеб качает головой. Алик учился вместе с Оксаной в "керосинке", куда поступали те, кто пролетал в МГУ. Узнав о переезде Оксаны в Нью-Йорк, Глеб сразу подумал о симметрии ее судьбы: из каждого института она выходила с новым мужем, и тот увозил ее на родину предков. Следуя этой логике, Оксана должна развестись со своим Гэри - но, похоже, дальше Нью-Йорка двигаться уже некуда.
– Я сразу сказала,
Глеб смеется. Ему почему-то кажется: он уже слышал когда-то эту историю. Может, от Оксаны, а может - от кого-нибудь еще.
– На самом деле, это тестовая история, - поясняет Оксана.– Настоящие программисты обычно оживляются и начинают мне объяснять, что это должна быть не стойка винчестера, а стойка процессора. Или наоборот, потому что я всегда путаю.
– Да я никакой не программист, - вздыхает Глеб.– Даже диплом по солитонам писал.
Интересно, думает он, помню я сейчас, что такое эти солитоны? Как там было у Бродского: чтобы забыть одну жизнь, нужна как минимум другая. Другая жизнь - это с Таней, и ее он прожил. Вероятно, лишь когда закончится другая жизнь, можно вспомнить первую. Так теперь и случилось.
– А ты думаешь, Зюганов может победить на выборах?– спрашивает Оксана
– Шутишь?– отвечает Глеб.– Посмотри, что по телику творится. С этим покончено. Ты скажи лучше, кого из ребят видела?
– Да почти никого, - пожимает плечами Оксана.– Вот Емелю, Ирку, Абрамова и Светку Луневу видела, благо, они вместе работают… Феликса еще - а так почти никого.
– И как они?
– Нормально. Мало изменились. Приятно, что они как-то нашли себе нишу в совке.
Слово "совок" никто не говорил уже лет пять и Глеб снова думает: Оксана тоже мало изменилась. Живя в Москве, он, наверное, видит одноклассников реже, чем наезжавшая сюда Оксана. По большому счету, это неслучайно: уже десять лет назад он знал, что им не о чем говорить. Глеб старался походить на Таниных друзей и не хотел возвращаться к тому, что осталось позади. Теперь следует признать: силы потрачены зря - встречая старых приятелей или даже незнакомых матшкольников, вроде Оси, Глеб чувствует, будто вернулся домой. Немного грустное возвращение человека, который понял, что мало приспособлен для жизни в других местах. Нечто подобное, вероятно, испытала бы Оксана, репатриируйся она в Москву.
– Было приятно их повидать, - продолжает она.– Особенно Емелю. Он был какой-то очень светлый. Вспоминал, как мы вместе учились.
– Было дело, - кивает Глеб. Ему тоже было что вспомнить.
–
– Нет.
Маринка Царёва. Суток не прошло, как Витя сказал: "Это все из-за Маринки Царёвой", - и вот снова. Первая красавица класса, исчезнувшая, по словам Феликса, сразу после выпуска, - почти как Глеб.
– У меня было ощущение, что между ними что-то есть… мне показалось, неслучайно он мне рассказал, лишь когда мы вдвоем остались.
– Думаешь?
Вот странно. Никогда бы не подумал, что одноклассники могут заводить любовниц и изменять друг другу. Почему-то казалось: для них до сих пор секс - скорее тема для шуток, чем реальное действие. Да, они шутили в школе о сексе… почти всегда о сексе. Однообразные шутки подростков, которые видели голых женщин лишь на репродукциях картин из Эрмитажа.
– Я не знаю. Вы же все в нее были тогда влюблены.
– Ну, только не я, - качает головой Глеб.– Ну, Чак, Абрамов, Вольфсон… как, кстати, он поживает?
– Не знаю, - раздраженно отвечает Оксана.– Почему вы все думаете, что, если мы оба живем в Америке, то общаемся друг с другом больше, чем вы с нами? Между нами четыре часа лета и три часа разницы. Впрочем, сейчас я специально взяла билет через Сан-Франциско, чтобы с ним повидаться.
– Привет ему передавай.
Глеб смотрит на Оксану и пытается увидеть ту девочку, в которую был влюблен когда-то. Густые брови, темные волосы, карие глаза. Ему кажется, это все, что он помнит об Оксане - и вот брови, волосы, глаза на месте, но знакомый образ не складывается.
Телефонный звонок. В трубке - третий раз за день - полузабытый голос. На этот раз - Феликс Ляхов.
– Привет, Железный, - говорит Глеб.– У меня Оксана как раз сидит.
– Она уже знает?
– О чем?
У Феликса такой голос, что на секунду возвращается позабытое ощущение ваты в воздухе. Серой, вязкой ваты, заполнявшей кухню, - даже лица Оксаны не разглядеть.
– Мишка Емельянов вчера застрелился.
Сквозь вату Глеб выходит в коридор, волоча за собой длинный телефонный шнур.
– Да ты что?
– Никто не знает, в чем дело, - продолжает Феликс.– Ирка в истерике, Абрамова никто не может найти. Похоже, у них там неприятности в конторе.
– Боже мой, боже мой, - механически повторяет Глеб. Перед глазами - пожилая женщина. Она цепляется руками за гроб и кричит: "Сыночка, сыночка моя!" - а поверх этой картины, точно в авангардном фильме, - утреннее лицо Абрамова, посеревшее от страха.
– Короче, похороны послезавтра, в два.
– Приду, да, конечно.
Он хочет спросить, звонил ли Феликс Маринке, но тот уже повесил трубку. Глеб возвращается на кухню. Лучше всего сейчас выгнать Оксану и лечь спать.
– Что случилось?– спрашивает Оксана.
– Ты когда уезжаешь?– говорит он вместо ответа.
– Завтра.
Да, думает Глеб, тогда не скажу. Пускай ей Вольфсон скажет в Сан-Франциско: кто-нибудь ему напишет. Пусть Оксана улетит из России с легким сердцем.
– Жалко, что так ненадолго.– Он вздыхает и наконец говорит то, на что не мог решиться весь вечер: - А помнишь, как мы танцевали после выпускного?