Девушка с пробегом
Шрифт:
Ну, а что я могла сделать? Слезть с него, чтобы после следующего эротического сна умереть от огорчения?
— Ты поболтать пришел или все-таки будешь зарабатывать свой кофе? — нахально откликаюсь я.
На самом деле зря это делаю. Мой сладкий мальчик чуть подает бедрами вверх, толкаясь в меня сильнее. Боже, какой же кайф…
И мне радостно снова слышать его голос. Мне радостно видеть, как уже мое наваждение захлебывается воздухом от всякого движения моих бедер. Я бы затрахала этого дивного мальчика до инфаркта, если бы не считала,
Рычи, малыш, рычи. И пусть эхо твоего голодного рычания рассыпается в моей душе гулко и звонко, как разлетаются по полу бусины. Рычи и бери меня, раз уж пришел, потому что сейчас я хочу тебя, сейчас я без тебя не могу, и даже не уверена, что в ближайшую пару месяцев смогу посмотреть хоть на кого-нибудь еще как сексуальный объект. Уж больно ты хорош, мой дикий Аполлон.
В моих венах струится имбирный сироп, не иначе. Течет и кипит, заполняя мой мир сладким горячим туманом.
Кто сейчас кого берет, кто сейчас кого дерет?
Каждая фрикция — мое затмение. Кажется, мой мальчик уже достал до моего дна, а я ненасытно пытаюсь взять с него еще больше.
Еще, еще, еще!
И так — до самого конца, пока не кончается воздух в моих легких, пока я сама не падаю на грудь моего юного страстного божества, истерзанная и восторженная.
Он хорош. Он ужасно хорош, настолько, что я кажусь себе хорошо прожаренной отбивной. Может, это просто недотрах так сказывается? Просто, давненько я такого состояния не припомню. Лет этак с двадцати пяти, когда только-только начинала понимать, что такое хороший секс.
Голова, раскаленная, тяжелая, будто наполнена углями. Сейчас — медленно остывающими. До этого — пылающими и обжигающими каждую мою мысль. И шевелиться неожиданно не хочется.
Сколь много бы я отдала, чтобы вот это вот все имело продолжение и дальше? Кажется, что много. На деле — ровным счетом ничего. Я в том возрасте, когда уже задалбываешься подгонять себя под какие-то требования другого человека. Вот она я — дважды разведенная, с дочерью, живу с мамой. Принимай как есть, милый, хотя ладно, я знаю, что ты не сможешь. Никто не смог. Ну, вот нет у меня каких-то таких достоинств, которые взяли бы и позволили.
С постели я слезаю первая. Мой дивный любовник еще лежит там, пользуясь тем, что мама явно очень старательно выбирает тот торт.
— Одевайся, мой сладкий, — улыбаюсь я, поднимая с пола его джинсы и кидая их ему. — Я бы и рада, если бы ты пил мой кофе раздетым, но, боюсь, ты не хочешь в таком виде знакомиться с моей мамой.
Вот вам первая проверка на вшивость. Первый шанс сбежать от меня своими ногами, выдать сейчас: “Ой, у меня дела прям срочные”. Все же знают, что знакомство с родителями — это вроде как “серьезный шаг”. Ну, нет, на самом деле бывает по всякому, бывает вот так, как сейчас, когда ничто не предвещало, но маме все-таки интересно, кого занесло в мою постель.
Мой Аполлончик встает с кровати, надевает джинсы, а
— Не доделано? — спрашивает, опуская мне на плечо подбородок.
— Знаешь Огудалову? — вопрос на самом деле рассеянный, я не особенно заморачиваюсь на этот счет. Если водится с натурщиками — значит, в принципе должен был слышать.
— Ну, так… слегка, — мой горячий мальчик фыркает мне в плечо. Пальцы забираются под расстегнутое платье, начинают рисовать на моем животе завитушки, и вслед за пальцами разбегаются по моей коже горячие мурашки. Эх, а ведь я бы продолжила, если бы мама не должна была прийти с минуты на минуту. Эй, вызовите кто-нибудь сюда санитара с галоперидолом. Мне очень нужно. Успокоюсь я уже наконец или нет?
Чтобы отвлечься, иду в прихожую, собираю там разбросанные шмотки, возвращаюсь к моему незванному, но такому замечательному гостю, отдаю ему остатки его вещей. Застаю его у стола с моим угольным наброском, мальчик смотрит на самого себя весьма придирчиво, поэтому я не удерживаюсь, кусаю своего Аполлона в его такое дивное голое плечо.
— У кого тут длинный нос?
— Только нос? — Засранец оборачивается ко мне, забирая свою дивную бровку повыше. — А я-то льстил себе, что у меня везде все нормально с размерами.
— Ну ладно, не так уж и льстил, — милосердно улыбаюсь я и отправляюсь на кухню, ставить чайник.
— Предлагаешь мне верить тебе? — с рубашкой в руках мой Аполлон идет за мной следом. — Ты же сама мне ужасно льстишь, это я по одному только наброску вижу.
— Я художник, я так вижу, знаешь такую поговорку?
— Ага, знаю. — Я и не знала, что улыбка может быть настолько бесстыжей. — Так всегда говорят художницы, которые жутко льстят своим натурщикам и не желают в этом признаваться.
— У тебя было так много художниц? — вкрадчиво спрашиваю я.
— Ты единственная моя художница. — Мой мальчик спешно спохватывается, что сболтнул слишком много. Правильно. Не знаю, как все остальные, но я жутко ревнива, особенно в пределах моей кухни. Даже с учетом того, что планов на этого мальчика у меня нет. Трахалась-то с ним сейчас я. Чего это он про каких-то других художниц речь ведет?
— Тогда откуда знаешь?
— Говорю же, друг работает натурщиком, — выкручивается мой Аполлон виртуозно.
— Друг? — уняться мне довольно сложно. — Сам ты им как будто не работаешь?
Мой мальчик смотрит на меня с интересом, и я смутно начинаю подозревать, что все-таки ошибаюсь в том, кем его представляю. Впрочем, он сам виноват, со своими друзьями-натурщиками.
— Могу поработать натурщиком для тебя, — широко улыбается мне мой Аполлон. — Только платить ты мне будешь уже своей натурой. Договорились?