Чтение онлайн

— Спасибо, не хочется.

Я усаживаюсь на берегу рядом с челноком и жду, пока Мышеловчик доест налима. Лунный свет танцует в мягких прибрежных волнах, и я опускаю ноги в студёную воду, позволяя её бурунчикам завихряться вокруг моих щиколоток.

Блакистон почёсывает когтями перистое ухо:

— Что-то не пойму, откуда твоей бабушке знать, кем ты родилась на свет?

— Оттуда, что она растила меня, когда я была не то медвежонком, не то ребёнком. — Я хмурюсь, потому что сама не знаю кем. — К тому же она, как и я, раньше была человеком, а потом стала медведицей.

Мне вспоминается одна из историй Анатолия, в которой Царица-Медведица ещё не была медведем. И совсем как я, будучи девочкой, понимала, что не такая, как все.

Елена садится рядом и дружески накрывает мою руку своей. Мышеловчик разгрызает рыбью косточку и обломком ковыряется в зубах, привалившись спинкой к мягким густо-пернатым лапам Блакистона. А я завожу рассказ с зачина, как

обычно делает Анатолий: «Давно ль это было, недавно ли…»

ТАНЕЦ ЦАРИЦЫ-МЕДВЕДИЦЫ

Давно ль это было, недавно ли, а только жила в одной деревне девочка Аня. Казалось ей, что среди людей она точно гусёнок, в стаю лебедей случайно затесавшийся. И только в лесу она чувствовала себя счастливой, душа её пела, и тогда, встав на цыпочки, пускалась она танцевать среди деревьев.

Она кружила под музыку ветра, под мелодичный перестук дождевых капель, под дроби дятла неутомимого. Каждую свободную минутку проводила Аня в лесу, а как заневестилась, поняла, что не нужен ей мир людей. Так думалось Ане, пока не встретился ей в лесу молодой дровосек Дмитрий.

Улыбнулся ей Дмитрий. А она улыбнулась ему. Закружились они парой, и так им это нравилось, что танцевали они всё лето напролёт и всю зиму холодную, пока не влюбились друг в дружку.

Зажили они в домике на краю леса, и было там тепло и уютно, как в птичьем гнёздышке. А как родился у них сынок, стали они втроём танцевать под соснами высокими на краю своего сада.

Жили они поживали, горя-печали не знали, пока не начал Дмитрий приносить из леса дары чудесные: семена, что прорастали быстрее, чем природой положено, каменья драгоценные, что ярче радуги сияли. Сколько ни дознавалась Аня, откуда чудеса такие, Дмитрий только смеялся да целовал её в щёки.

Горевала Аня, кручинилась, что муж таится от неё. Топала она ногами сердито, руки умоляюще заламывала, а Дмитрий всё одно молчок.

Однажды Дмитрий повёл Аню и сынка их маленького в глухую чащу лесную и замок показал: крыша куполом золотым на солнце блестит-переливается.

— Вот наш новый дом, — молвил Дмитрий, а сам от гордости сияет.

Нахмурила Аня брови, откуда, спрашивает, богатство такое на нас свалилось, а тот лишь улыбнулся, взял её за руки и закружил-завертел в танце, пока не откликнулись в её душе напевы леса, пока не забыла она вопрос свой каверзный.

Долго ли, коротко ли танцевали Аня с Дмитрием вокруг замка своего с куполом золотым под пение ветра, под птиц щебетанье и лягушек звонкое кваканье, счастью своему радовались. А оно недолгим оказалось.

Воротился однажды Дмитрий из леса как смерть бледный, от страха дрожащий. Как ни умоляла Аня, ни словечком не обмолвился о том, что случилось, а только преклонил голову Ане на колени да сном тяжёлым забылся. Крепко серчала на него Аня, гневом кипела, пока и её сон не сморил. А наутро проснулись они уже медведями.

— Как же так? — стонала Аня, на лапы свои медвежьи в ужасе выпучившись.

Хотел было Дмитрий во всём признаться, а слова вымолвить не может. Жгла его вина непростительная да угрызения совести нечистой.

— Говори немедля! — криком кричала Аня. — Что за тайну ты от меня скрываешь?

— Виноват я перед тобой и сынком нашим, — прошептал Дмитрий, — что жадностью своей окаянной проклятие на нас навлёк.

Взялась Аня вспоминать, что о проклятиях слышала. И вспомнила, как сказывали, что у проклятых всегда выбор есть. Поднялась она на задние лапы и затанцевала. Муженьку и сыну своему тоже танцевать велела, мол, вдруг вспомним мы за танцами, как людьми жить, а не зверьём лесным.

Но вплывали в окна замка открытые звуки и запахи лесные, и чуяли они их чутьём своим медвежьим. Ведь с головы до пят уже медведями были косолапыми.

Кружились они под птиц щебетанье, водили хороводы под пчёл жужжанье, прыгали под поскок зайцев быстрых по полям, а в людей никак не превращались.

Аню напевы лесные ещё сильней прежнего увлекали, глубже в душу проникали, и вёл её танец в лес, всё дальше от замка, мимо речки бурливой, к горам заснеженным да к пещерам, духом осени да земли отдававшим.

Дмитрий с сынком поначалу за Аней поспевали, но, как лето осенью сменилось, а та зимой, отстали они, и унесло их танцем в другие места. Запечалилась Аня, что совсем одна она осталась в глубокой пещере горной. Но поглядела Аня на лес дремучий, услышала музыку его чудную и поняла, что принадлежит отныне этому миру прекрасному.

Я

заканчиваю рассказ, и меня с новой силой тянет в чащу леса, к чудесам родного мира моей бабушки. Моего мира. Когда-то лес мне тоже был домом. Между тем небо светлеет, занимается рассвет. С деревьев тихо опадает снег, птицы в ветвях заводят утреннюю суету.

Мышеловчик уснул у лап Блакистона как был, с рыбьей костью в лапке, его животик округлился от сытости. Блакистон тоже дремлет, нахохлившись, ушастая голова утопает в мягких перьях на груди, круглые глаза закрыты.

Я перевожу взгляд на Синь-гору, и в этот миг солнце поднимается над кронами деревьев и посылает к её снежной вершине ослепительно сияющий — указующий! — луч. Я вскакиваю, не в силах обуздать порыв немедленно мчаться на поиски бабушки. Она знает ответы на мои вопросы! Надежда будоражит меня, то ласкает ветерком, то треплет и кружит ураганом.

— Всё, иду в медвежью пещеру, — шепчу я на ухо Елене, чтобы не разбудить остальных.

— Как? Прямо сейчас? — поражается Елена. — Ты же не выспалась и со вчера ничего не ела!

— Я не устала и не голодна. Сделаешь одолжение? — спрашиваю я Елену, с трудом подавляя желание с места в карьер рвануть к пещере.

— Конечно. — Елена смотрит на меня во все глаза.

— Позаботишься о Юрии, ладно? Он весь изранен, ему уход нужен, и ещё… — Я собираюсь с силами, чтобы выговорить вторую просьбу: — Присмотри за Мышеловчиком! — выпаливаю я, не давая себе времени передумать.

Елена кивает, но в её взгляде плещется тревога.

— А давайте все вместе пойдём. Избушка бы довезла нас…

— Нет, я должна сама, так надо. — Я ищу в глазах Елены понимание, не в состоянии подобрать нужных слов. Я сама должна разобраться, кто я есть. Как ни нежно привязана я к Мышеловчику, но в этом деле он ничем не поможет мне. Он видит во мне лишь человечью девочку, в доме у которой живёт, однако я уже не та, кем была, а что-то совсем другое.

— Ладно. — Елена пробует обнять меня, но её рук хватает лишь на половинку объятия, как раньше Мамочке, и от мыслей о Мамочке на глазах выступают слёзы, но я смаргиваю их.

— Возьму Мышеловчика к нам в избушку. — Елена выпускает меня из полуобъятия и отступает назад. — Но если вдруг передумаешь или что-то понадобится, просто покричи. Избушка чует всё, что в лесу творится, на целые вёрсты вокруг.

— Спасибо. — Я с трудом выдавливаю из себя улыбку, хотя душу разрывают сомнения. Я поворачиваюсь и иду прочь.

Вершина Синь-горы скрывается из виду за пологом леса. Но я знаю, куда идти. Словно неведомая сила толкает меня вперёд, словно ноги сами несут меня. С каждым шагом во мне растёт возбуждение, будто в душе разжужжался потревоженный пчелиный рой.

Лес вокруг искрится в утреннем свете. Капельки росы сияют на развешанных по веткам ожерельях паутины, талая вода отливает глянцем на коре деревьев, бисеринками янтаря мерцают на кончиках ветвей свежие почки. Весна вступает в свои права, и всё вокруг преображается, обновляется, возрождается после долгого зимнего сна.

Снова показывается гора, я вижу её над молодой покачивающейся под ветерком ивой. Я впиваюсь взглядом в горный склон и выискиваю какие-нибудь признаки медвежьей пещеры. Царица-Медведица. До сих пор она существовала для меня лишь в рассказах, снах да в моих детских воспоминаниях, а те за давностью кажутся скорее грёзами. Но она существует, она совсем близко, и она моя бабушка. Она знает правду о моём прошлом, знает, что ждёт меня в будущем.

Интересно, в каком она настроении после зимней спячки? Радостная, как случается, когда просыпаешься в уютной и привычной домашней обстановке? Или с тяжёлой головой и в скверном расположении духа, как это бывает, когда не выспишься? А после стольких месяцев спячки она уж точно голодна, а Анатолий, помнится, рассказывал, что в эту пору медведи особенно охочи до мяса. Что, если она не вспомнит меня? Что, если её вообще нет в пещере?

Чем ближе я подхожу к Синь-горе, тем сильней звенят от напряжения нервы, у подножья я уже так наэлектризована, что, кажется, сама способна светиться. Я задираю голову к остроконечной вершине, ещё затянутой дымкой, и шерсть на моих ногах топорщится.

— Янка! Янка-Медведь! — несётся из вышины зов снегиря, и я с трудом подавляю желание быстрее бежать в гору. Я нахожу каменистую тропку, которая петляет между крутыми скалами, и начинаю подниматься, не спеша и осторожно. Я слабо представляю, далеко ли до медвежьей пещеры, и потому берегу силы.

Ноги у меня хоть и могучие, но тяжелее человеческих, к тому же карабкаться на такую крутизну очень трудно. Мышцы ноют от усталости, и я вспоминаю, как Елена предупреждала меня, что зря я отправляюсь в путь не выспавшись и на голодный желудок.