Девичьи игрушки
Шрифт:
Но, примиряясь с чувствами, рассудок предпочел промолчать, когда Иван предпринял кое-какие шаги, несовместные с учением великих просветителей человечества.
Прежде всего поэт отправился в Рождественский собор, прихватив с собой всю свою амуницию.
Здесь он поставил свечи Богородице, своему небесному патрону Ивану-воину, великомученикам Козьме и Дамиану и, на всякий случай, святому Христофору, прилепив свечу у того места, где, как ему указали, прежде находился образ псоглавого мученика, нынче замазанный.
Потом, преклонив колена,
Оно и правда, зачем?
Не лучше ль смирить гордыню, обуздав стремление разума порвать путы незнания? Для кого-то и лучше, но не для него. Такова уж его натура. Потому прости, Господи, неразумное чадо свое, ведающее, что творит худое, но не могущее противиться страсти познать неведомое.
Хорошо бы еще получить пастырское благословение. И освятить снаряжение. Но как? Не подойдешь же к первому встречному чернецу с просьбой: «Благослови, честной отче, на дело сомнительное», после чего зачнешь совать ему пистолеты, шпагу да лопату с прутом и вервием.
Ладно, есть надежда на то, что уже само пребывание в святом месте сотворит с амуницией чудо. Особенно после того как все это окропится святой водой. Пузырем с оною поэт предусмотрительно обзавелся загодя, купив в монастырской свечной лавке.
Еще одной нелепицей, противной здравому смыслу, стало то, что господин копиист зарядил свои пистоли серебряными пулями.
Да-да.
Он отнюдь не манкировал странными словами, оброненными Шуваловым во время их последней встречи. Приап никогда ничего не говорит зря. Раз молвил, что не худо бы запастись оным снаряжением, знать, так и нужно поступить.
Намаялся Иван, разыскивая по столице серебряные пули. Проще было бы самому смастерить как-нибудь в ружейной мастерской Академии. Да времени уже не было и не хотелось нарываться на недоуменные вопросы товарищей. Таки сыскал в одной из лавчонок на Невском, где торговали всякими заморскими диковинами. А если бы понадеялся на то, что на месте раздобудет? Это в В-де-то? Ха-ха-ха!
Сложив свой скарб в кожаный мешок, поэт проследовал на конюшню.
Загодя приготовил более или менее правдоподобное объяснение, зачем ему понадобилась лошадь на ночь глядя. Дескать, мается он бессонницей, и врач прописал ему вечерние верховые прогулки. Не особо любопытным чернецам этого должно было хватить. Мало ль от чего с жиру бесятся эти мирские.
Оправданий не потребовалось.
Кроткий инок, присматривавший за лошадьми, удлиненным ликом и сам отчасти смахивающий на своих питомцев, ни слова не говоря, взнуздал для Ивана конька посмирнее.
– Я недолго, – сам себе не веря, молвил на прощание молодой человек.
– Да уж, – кивнул монах, – глядите, чтоб поспели к закрытию врат. А то, не
– Благословите, брат, – сняв треуголку, склонил голову поэт.
Теплая ладонь легла ему на темя.
– Да пребудет с вами Бог, – торжественно изрек черноризец. – И еже, и присно, и вовеки веков.
– Аминь, – закончил Барков.
Хоть и обманом, а таки получил благословение.
Вскочил в седло и глянул сверху на конюха. Неровный свет свечи замысловатым бликом лег на некрасивое лицо Инока, и Ивану вдруг показалось, что у того совсем не лошадиное, а… песье обличье.
– Господи, помогай! – пришпорил он конька.
Чем ближе к нехорошему месту, тем неуютнее становилось на сердце у поэта. Уже не раз и не два порывался поворотить назад, проклиная свою самонадеянность и безрассудство. И только глупая гордость не давала совершить единственно верный поступок.
Был бы еще хоть кто-нибудь рядом.
Тот же барон. Веселый и храбрый, пусть и немец.
Или на худой конец Прохор. С ним не скучно. Отвлекал бы от дурных мыслей. Но его пришлось оставить на попечении у хозяина «Лондона». Куда тащить болтливую птицу в странствия по монастырям? Мало что перепугает до смерти монахов, так еще и хозяину составит худую репутацию чародея и чернокнижника. Ведь, бывало, выдаст что-либо этакое из своей прошлой, еще доивановой жизни – так хоть стой, хоть падай.
Откуда лишь понабирал всего? Не иначе как от прежнего владельца, Якова Вилимыча Брюса, царствие ему небесное.
Один раз как начал ахинею нести. Иван прямо за голову схватился, думал – конец птахе приходит. А как прислушался, то разобрал не то арамейские, не то халдейские слова. Даже записал за Прошей пару более или менее связных и осмысленных фраз. Потом показал профессору Тредьяковскому.
Василий Кириллович, человек глубокой учености и поэт недюжинный, пробежав глазами строчки, выронил листок и побледнел. Затем, заикаясь, вопросил, откуда это у господина студиозуса. Барков промямлил что-то вроде того, что набрел на сей отрывок, читая один из фолиантов в университетской библиотеке. Профессор усомнился, дескать, быть того не может, чтобы в библиотеке в открытом доступе находились таковые сочинения.
Да что ж в нем такого, недоумевал Иван. Тредьяковский отвечал, что строки эти взяты из древней иудейской книги «Сефер Ецира», будто бы написанной патриархом Авраамом. Иначе же именуемой «Каббалою». Сочинение, запрещенное для чтения православной церковью.
Что такое Каббала, Барков смутно знал. Наука о том, как управлять судьбой, как с помощью слов и звуков связать видимый и невидимый миры.
Так вот чем занимался старый фельдмаршал среди всего прочего.
Вот уж кто, чай, мог бы порассказать много любопытного и о русских отреченных книгах. Небось и читывал, и даже имел под рукой. Ведь «Каббала» и «Рафли» с «Чаровником» и «Аристотелевыми вратами» – ягоды одного поля…