Детки из клетки

Иванна ( Ванька)

– Отпустите, твари! Ненавижу! Ненавижу вас!
– кричу, срывая горло, - Я вас всех проклинаю! Всех до одного!

Резкий удар под ребра выбивает боль, смешенную с криком. Грубые пальцы впиваются в мои предплечья с такой силой, что кажется они впечатываются до самых костей. Это мой третий побег, я уже знаю, что церемониться со мной не будут. На этот раз мне удалость добраться до села, я могла удрать и дальше, но подвел голод, я почти сутки бродила в лесу, прежде чем добраться до людей. Я успела поесть, надрала «дикарки» и свистнула с чьего-то огорода здоровенную морковь. Грызла прямо с остатками земли, но земля тоже не впервые попадала мне в горло, гораздо сильнее меня тревожил столбняк, который я могла занести в свежие раны на ладонях. Но и без них никак, хочешь бежать- придется хвататься за колючую проволоку. Такие раны глубже и тревожат сильней, чем на животе, они очень долго заживают и оставляют шрамы.

У меня около пятнадцати отметин, не считая свежих. Обидно, что они навсегда останутся со мной, только впустую.

Я получаю еще несколько ударов, брыкаюсь, кручусь, но не могу справиться с церберами, меня связывают и пакуют в казенную «буханку», а потом мы едем по знакомому маршруту. Вокруг удивительная красота, высокие столетние хвойники по правую и левую сторону от узкой, проселочной дороги. Они тянутся бесконечно долго, длинными, густыми полосами, закатное солнце прячется в раскатистых ветвях елей, а оранжево-красное небо падает на них сверху. Эту картину я вижу в клеточку, сквозь решетки, вмонтированные в стекло «буханки», но мои глаза стараются не считывать металлические прутья, наверно, это вошло в привычку, смотреть на мир, не обращая внимания на решетку и колючую проволоку, которые делают мой привычный мир еще более депрессивным и мрачным.

Мы едем в Клетку, в самое страшное на свете место. Если бы ад существовал на земле, он находился бы именно здесь, среди густых лесов, под огромным, ясным небом. Если смотреть лежа, то ему нет конца и края, а еще не видно ни прутьев, ни забора, ни проволоки, только огромная голубая подушка, висящая над тобой. Но стоит перевести взгляд вбок или вниз, ты попадаешь в совершенно иной мир: плац, бараки, три серые бетонные коробки- женский, мужской и учебный корпус, четыре вышки по углам, как в настоящей колонии. На правой коробке, во весь торец красуется баннер «Если добрый ты- то всегда легко!», а снизу нарисован Кот Леопольд. Это потрясающее лицемерие, здесь вообще нет добрых людей. Исключительно сброд, типа меня. Клетка- это некий перевалочный пункт, дающий тебе небольшую отсрочку, перед тем, как попасть в настоящую, взрослую тюрьму. Здесь содержатся дети от одиннадцати до восемнадцати лет, которые не попали под уголовную ответственность или избежали ее по ряду причин: не достигли нужного возраста, имеют заболевания, не позволяющие держать их в общем режиме или оказались счастливчиками, на которых не удалось накопать железобетонных доказательств, но комиссия определила, что они являются социально-опасными для общества и их необходимо изолировать. Малолетние воры, преступники, есть даже парочка убийц. У меня потрясающие соседки: бледная и тихая Хворь, которая в двенадцать лет забила молотком своего отчима, пока он спал, и Петра, моя очаровательная любимица. Ее зовут Юля, но ее никто так не называет, она получила свое прозвище в честь Петра I, изображенного на купюре, номиналом в пятьсот рублей. Именно столько она брала за свои услуги. Жаль, я подвела девчонок, наверняка они надеялись, что на этот раз я смогу вырваться, но я снова еду в ад, подпрыгивая на кочках, бьюсь плечом о стальной кузов и зажимаю краями пыльных рукавов свежие раны.

Когда мы подъезжаем к высокому, стальному забору, машина останавливается, я знаю, что на территорию она не заедет, меня опять выволокут и потащат через увесистую, черную дверь, с облупленной краской. Прямо в лапы Геббельса. Наверняка, ей уже сообщили, что меня сцапали, она не спит, стоит у окна на втором этаже, в свете неяркого ночника, смотрит на серый плац, ждет, когда меня поведут. Моя горбатая тень под фонарем напоминает горгулью, я не могу идти прямо, низко склоняюсь, потому что опять получила по ребрам и меня крючит от боли, но всем нутром чувствую, что она там. Стоит, ждет меня. Она скажет мне только одно слово. Карцер. Оно страшно звучит, но выглядит еще страшнее. Бетонная коробка, шириной не больше восьмидесяти сантиметров и примерно полтора метра в длину. Там нет кровати, или хотя бы лавки, только стены и стальное ведро без ручки, а на двери нет раздаточного окошка, потому что пока ты находишься в карцере, тебя не кормят и не дают воду. С такими, как мы не любезничают, оказаться в одиночке- суровое наказание. И только Геббельс решает сколько ты здесь проведешь. Однажды, я просидела тут трое суток, хотя мне казалось, что прошла минимум неделя, возможно, без воды я ловила галлюцинации, потому что в какой-то момент, царапины от ногтей, оставленные на бетоне моими предшественниками, стали сливаться в тонкие линии и переходить на пол. Я хорошо их видела в свете луны, пробивающейся через крошечное окно под самым потолком, тоже с решеткой. Я знала, что я не умру, я сидела и копила злость, я чувствовала , что она мне еще понадобится. И в этот раз высижу, это не самое страшное, что со мной происходило.

Церберы втаскивают меня в здание женского корпуса, не заводя в коридор, сразу тащат в подвал, в «одиночку». Я уже слышу шаркающие шаги по лестнице за спиной. Больше я не вырываюсь и не пытаюсь бороться, послушно двигаюсь, пока меня держат за руки, прогибая в спине, слушаю, как сзади хлюпают по ступенькам уродливые тапки Геббельса, они резиновые, синие, похожи на галоши и подбиты изнутри черным флисом, их звук ни с чем не перепутать, он звучит, как обреченность и ненависть. Мы останавливаемся около двух одинаковых дверей, за левой моя привычная клетка, что за второй,

я не знаю, но скорее всего, ничего хорошего. Один из церберов дергает меня за плечо и я нарываюсь глазами на Антонину Степановну, она смотрит на меня равнодушно, но брезгливо, кутается в белый пуховый платок, я не хочу на нее смотреть, отвожу взгляд вниз, скольжу им по подолу серого платья к крупным ногам, обтянутым бежевым капроном, сквозь который видны рыхлая кожа и крупные, синие вены.

– Карцер, - говорит стальным голосом, выжидает пару секунд и добавляет победно, - Пять суток.

Антон Воронов

Я бывал в разных местах, в таком еще не доводилось, но что-то подсказывает мне, что я здесь ненадолго, поэтому не развожу панику, держусь ровно. Вот уже десять минут наблюдаю за теткой лет шестидесяти, которая молча и внимательно изучает мое личное дело. Я смотрю на нее спокойно, вообще без эмоций, сижу на деревянном стуле напротив нее, и не испытываю никаких чувств. На первый взгляд, место здесь очень гиблое, натуральная зона, но меня таким не напугать. За моей спиной стоит мужик средних лет, в ногах валяется сумка с моими пожитками, в комнате идеальная тишина, разбавляемая звуками бегущих стрелок настенных часов и сиплым дыханием мужика сзади.

– Четыре угона, - тетка откладывает папку и сосредоточенно смотрит на меня из под вытянутых очков в дешевой, пластикой оправе, - Почему не посадили?

– Не доказали, - отвечаю равнодушно.

– Хитрый, расчетливый, умеет манипулировать, хорошие организаторские способности. Повышенной возбудимости и агрессии не выявлено, - добавляет задумчиво.

– Все правильно, - я прикусываю щеки, чтобы не улыбнуться.

– Значит так, Воронов, - тетка меняет тон на угрожающий и сдерживать улыбку становиться всё сложней, - Здесь тебе не лагерь и не санаторий. Соблюдай дисциплину и веди себя тихо. Подъем в семь утра, в половину восьмого построение на плацу и зарядка, далее идет завтрак и занятия. В тринадцать часов обед, потом трудовые работы, с семнадцати до девятнадцати прогулка, ужин и свободное время. Отбой в девять. За нарушение распорядка дня- дисциплинарное наказание, за отказ от работ- дисциплинарное наказание, за появление на улице в неположенное время- дисциплинарное наказание, за драки, провокации и конфликты- дисциплинарное наказание, за связь с девочками…

– Дисциплинарное наказание?
– улыбку сдержать все таки не удается.

Тетка смотрит на меня совсем недобро, низко опускает подбородок и устрашающе заглядывает мне в глаза.

– Автоматический перевод в колонию и новое заявление. Я выразилась ясно?

– Вполне!
– я жму плечами.

– Федор Палыч, проводите Воронова в мужскую казарму.

– К кому заселить?
– прокашливается мужик.

– К Сулейманову, - загадочно отвечает тетка.

Ну к Сулейманову, так к Сулейманову… Перед тем как покинуть директорский кабинет, бросаю взгляд на настенные часы. Половина пятого, скоро должна быть прогулка, до ужина еще далеко, а желудок сосет от голода. Мы добирались сюда целую вечность, мне очень хочется принять душ, поменять одежду и растянуться на кровати, но меня ждет знакомство с новым соседом. Мужик молча ведет меня по территории, сейчас двор пустой и напоминает заброшенный, хмурый лагерь из фильма ужасов. Кроме плаката на стене, здесь вообще нет ничего цветного, кругом серость, бетонные коробочки, стальные тонкие трубы и старый, выцветший, потрескавшийся асфальт, сквозь который пробивается трава. Даже она без цвета, не зеленая, грязно- коричневая. Везде «колючка», вкруговую, в две полосы. Мы входим в левый двухэтажный корпус и внутри слышатся голоса, и чем дальше мы двигаемся по коридору, тем отчетливее они становятся. Я уже обратил внимание, что на всех окнах решетки, но сейчас осматриваю двери и испытываю облегчение от того, что они обычные, без засовов и окошка, я боялся этого. Мы останавливаемся около одной из дверей, ближе к концу коридора, мужик сразу рвет ручку, без стука, и входит внутрь, сквозь его спину вижу как кто-то начинает копошиться и что-то прячет под матрас.

– Что там у тебя, Сулейманов?
– он дергается вперед и лезет под матрас, а я кручу головой и рассматриваю комнату.

– Ничего!
– говорит парень, я не вижу, что у него забирает мужик, но он складывает это в карман и отвешивает чуваку довольно приличный подзатыльник.

Пацан начинает пререкаться, но я не слушаю, верчу башкой и изучаю четыре одинаковые панцирные кровати. Три заправлены, на одной свергнутый ватный матрас и подушка с грязными пятнами. Похоже, это для меня. Стремное место, у самой двери. Я швыряю свою сумку на пружины, наклоняюсь, открываю пустую тумбочку с покосившейся дверцей и беззвучно вздыхаю. Ничего… Это только на шесть месяцев…

Словесная перепалка довольно быстро заканчивается, мужик хлопает дверью и уходит, а мы с пацаном внимательно смотрим друг на друга. У него очень забавное лицо, рыжие волосы, зеленые вороватые, бегающие глаза, длинный, узкий нос крючком, достающий практически до тонкого рта, а кожа в глубоких рытвинах.

– Чича, - пацан первым прерывает молчание, делает несколько шагов вперед и протягивает мне руку, рукопожатие у него довольно крепкое, но глупая улыбка выдает добродушный настрой.

– Антон, - я киваю и прячу руку в карман ветровки.