Чтение онлайн

Так как артиллерия не имела достаточно лошадей, то ратные люди везли пушки на себе, подобно тому, как везли они на себе и карбасы с Ладоги.

Не обходилось и здесь без "дубинушки", конечно, там, где нужно было втаскивать орудия на крутизну.

И здесь дело не обходилось без помощи силача Лобаря, который хотя и был возведен в чин капрала, однако все же оставался для простых ратных прежним добрым товарищем.

Частенько слышалось:

– Эй, Терентий Фомич! Будь друг, подсоби.

– Кой ляд! Чево там еще?

– Да "кума"

заартачилась, нейдет да и на-поди!

"Кума" - это была одна тяжелая пушка. Ратные люди, чтобы легче запоминать орудия, по-своему окрестили их: одна пушка была "кума", другая - "сваха", третья - "повитуха", четвертая - "просвирня", еще одна "тетка Дарья" и так далее…

– "Тетенька", братцы, уперлась, и ни с места… Зовите Терентия Фомича.

Теперь уже товарищи не называли его Теренькой и Треней, а Терентием Фомичом, а то и просто дядей.

– У "просвирни" колесо в болотине застряло, чтоб ему пусто было.

– Кличь дядю живей!

– Да он с "повитухой" возится.

Между тем шведы, желая помешать русским стать и укрепиться против самого Нотебурга, поспешили возвести шанцы [77] на левом берегу Невы.

Едва карбасы с посаженными на них двумя пятисотенными командами достигли того места на Неве, против которого находились шведские нововозведенные шанцы и откуда уже можно было обстреливать небольшую русскую флотилию, как немедленно последовал орудийный залп.

– Кстись, ребята!
– раздался зычный голос пятисотенного начальника.

Все перекрестились.

– Мочи глыбче весла! Мути воду!
– пронесся по Неве голос другого пятисотенника.

– Пали во все, и на берег! Бери их голыми руками!

Последовал ответный русский залп.

– На берег! На шанцы!

И почти моментально карбасы очутились у берега, и русские стремительно лезли на шанцы, опережая друг друга.

Такая смелость ошеломила шведов, и они почти не защищались.

Когда все было покончено молодцами-преображенцами, запевала Гурин крикнул:

– Братцы! Выноси!

И он запел:

Ах, на что было огород городить!

Ах, на что было капустку садить!

И преображенцы "вынесли" своего запевалу: они залихватски отмахали забирательную плясовую песню, которую их потомки, почти столетие спустя, весело пели, когда, под начальством Суворова, брали Варшаву…

Государь вместе с своею свитой, а равно Шереметев и Апраксин наблюдали это молодецкое дело, и Петр сказал:

– Понеже шведы видели уже моих молодцов в деле с сею первою их фортецею, то чаю, не захотят того же испытать на себе и на том берегу, того ради, избегая напрасного пролития крови, пошли ты, Борис Петрович, тотчас же к Шлиппенбаху письмо с предложением, на каких аккордах комендант Нотебурга намерен будет

сдать тебе доверенную ему крепость.

– Государь!
– сказал Шереметев.
– Твое письмо крепче моего на него воздействует.

– Но ты фельдмаршал, а я только бомбардирский капитан, - возразил государь, - того ради тебе надлежит вязать и разрешать.

Письмо было послано. В нем говорилось, что осажденной крепости надеяться не на что и подкрепления ожидать неоткуда, все пути к ней отрезаны.

Посланный скоро воротился с ответным письмом Шлиппенбаха. Глаза царя блеснули зловещим огнем, когда он дочитал ответ коменданта.

– Что пишет он?
– спросил Шереметев.

– Просит четыре дня отсрочки, - гневно отвечал Петр.

– Какой прок ему в отсрочке?

– Не смеет-де без разрешения начальства сдать крепость.

– А где его начальство, государь, в Польше или в Швеции?

– В Нарве… Горн.

При воспоминании о Нарве Петр пришел в величайший гнев.

– Так не давай же им передохнуть!
– сказал он Шереметеву.
– Открой огонь изо всех орудий.

И канонада началась. Огонь был убийственный. Сам государь ходил по батареям, поощрял пушкарей, сам направлял орудия. Уже не раз от русских бомб загоралось в крепости, но шведы продолжали упорно держаться.

Наконец, на третий день русские увидели, что на стене крепости взвилось белое полотнище и, немного спустя, от берега у крепостных ворот отделилась лодка с "барабанщиком"-парламентером.

– Пардону просить, - улыбнулся Шереметев.

– Ну, теперь пардон вздорожал у меня на базаре, - заметил государь. Надо было вовремя аккорды предъявить. [78]

"Барабанщик" предстал "пред царя" и, преклонив колена, подал письмо Петру.

Государь вскрыл пакет, дав знать посланцу из крепости, чтоб он удалился.

Ироническая, довольная улыбка играла на его лице, пока он читал послание из Нотебурга.

– Видно по сему, что шведские жены знатно искусны в древней истории, а нас почитают за дикарей, - говорил царь, продолжая улыбаться, русские-де варвары, истории и не нюхали.

– Что такое, государь?
– спросили и Шереметев, и Апраксин.

– Пишет сие не Шлиппенбах, а его супруга, а купно с нею и все офицерские жены Нотебурга: слезно просят выпустить их из горящего города.

– Жарко, знать, стало, - заметил Меншиков.

– Жарко, точно, - сказал Петр, - из древней истории ведомо, что когда в таком же безвыходном положении, как сей Нотебург, очутился один осажденный город, то женщины оного и просили осаждавших дозволить им выйти из города. Те дозволили. Так ловкие бабы и девки вынесли на своих спинах мужей, братьев и женихов.