Чтение онлайн

Гренландский эколог звонко хлопнул ладонью по столу.

— Расчеты в студию! Я хочу посмотреть, какой гений гидродинамики заключил, что циркуляция воздуха с радиусом немного больше мили и скоростью полтора метра в секунду, может создать морское течение. И я хочу глянуть, как он аргументировал влияние этой циркуляции на птиц, миллионы лет летающих при штормовых ветрах приполярной Атлантики. Или он думает, что в окрестностях Упернавика мигрируют птички-колибри?… — Скалди переждал взрыв хохота в зале и продолжил, — У нас тут жесткие

природные условия, и наука должна оперировать цифрами и фактами.

— А ваша наука уверена, что учла все цифры и все факты? — спросил англичанин.

— Нет, — ответил Скалди, — За кадром остаются флуктуации. Взмах крыла бабочки в Акапулько может вызвать ураган на Гавайях. Взмах крыла другой бабочки, может предотвратить засуху в Техасе. Это невозможно учесть. Но науке абсолютно точно известно, что никакая комиссия по биоэтике не сможет отменить закон сохранения энергии, даже если все участники этой комиссии будут махать крыльями.

Зал снова взорвался хохотом. Барстоу пожал плечами и поинтересовался:

— Могу я продолжить?

— Конечно, профессор, — с преувеличенной вежливостью ответил Раст Кялво.

— Спасибо… Вы не учитываете важного факта. Постоянная освещенность и высокая температура воды у берегов вызовет взрывное размножению планктона, а это грозит дисбалансом всей экосистемы моря Баффина…

— Эту жвачку мы жевали больше 20 лет назад, — раздался из динамика насмешливо-спокойный голос Рау Риано, — …тогда Иори Накамура выиграл конкурс, включив в программу развития пункт о планктонных фермах. Это давало снижение расходов на энергетику, и он стал координатором первого правительства. Тогда эксперты ООН кричали, что плаферы превратят океан в болото, заросшее GM-планктоном. Но Иори четко объяснил: экономике нужен дешевый топливный спирт, и наш Верховный суд поддержал его. Плаферы работают больше 20 лет. Скажите, профессор Барстоу, где заросший океан? Зачем вы обманываете людей, антинаучными заявлениями?

— Но вы вынуждены огораживать планктонные поля! — возразил англичанин.

— Огораживается только плотная часть поля, — сказал Рау, — Та часть, где проводится минеральная подкормка фитопланктона. А высокая концентрация планктона вокруг никому не вредит. Излишки планктона замечательно съедают рыбы и усатые киты.

— Много планктона — много рыбы, это хорошо — подтвердил пожилой эскимос, одетый в свободные штаны и рубашку с фольклорным орнаментом, — А вы не добываете китов?

— Нет. По Хартии нельзя добывать разумных существ. Например, людей или китов.

— Мы с прошлого года тоже не добываем китов, — сказал эскимос, — А людей мы очень давно не добываем. Прапрадедушка моего прапрадедушки еще добывал людей, когда бывало сильно голодно. Трудные были времена. Сейчас гораздо лучше.

— Да, — согласился Рау, — В то время и мои предки иногда кушали людей, если больше ничего нет. Все из-за христианских миссионеров. Они привезли неправильных богов и дураков-гринго, которые

добывали гуано и загадили море у берегов.

Скалди негромко пояснил для Хелги:

— Это Туюк Имартаак, олдермен фолкентинга от национальной партии иннуитов.

— Зверски колоритный дядька, чуть слышно шепнула Хелги.

Тем временем, ненадолго задумавшийся эскимос утвердительно кивнул.

— От неправильных богов бывают большие беды. Ты верно сказал. А правда ли, что вы научились приручать китов, как собак, и они для вас выслеживают косяки рыбы?

— E-oe! Я отвечу так. Дельфины загоняют рыбу в сети там, где канаки с ними хорошо подружились. С большими китами иначе. На них прикрепляют маленький контейнер с аппаратурой, и смотрят: куда кит плывет, о чем он болтает с другими китами, и какие существа где живут, и где какие течения, и где какие вещества растворены в воде.

— О-хо! Киты показывают, что где в море. Это умно! А что ты думаешь про лабысло?

— Про лабысло я думаю то же, что и ты думаешь. В наших антарктических водах есть транзитная плавбаза, над ней лабысло, а около базы — плафер. Лабысло маленькое, не греет, но дает свет, и планктон растет быстро. Много планктона — много рыбы.

— Послушайте! — вмешался Барстоу, — Мы не должны обсуждать серьезные проблемы экологии и биоэтики на таком первобытном уровне!

Эскимос повернулся к английскому профессору, и громко жестко произнес.

— Не учи нас жить, европеец. У нас серьезная проблема, но это не лабысло, а интриги европейцев вроде тебя… — эскимос встал из-за стола повернулся к большому экрану и добавил уже для Рау, — Я иду на улицу, там другой микрофон, и мы поговорим, канак.

— E-oe, — великий тахуна кивнул в ответ, — мы хорошо поговорим, иннуит.

Тингман Угиэк Хуглейк проводил эскимоса взглядом, вытащил из кармана длинную курительную трубку и, начав набивать ее табаком, как бы невзначай, заметил.

— Достопочтенный Туюк Имартаак высказал спорную, но интересную мысль.

— Это не мысль, а грубость, — возразил одутловатый мужчина средних лет, сидевший в группе оппонентов, вместе с английским профессором и Йоханом Грютсоном.

— Одно другому не помеха! — весело сообщил некрупный дядька, круглый, как мячик и одетый во что-то яркое и пестрое. На его совершенно лысой голове красовалась кепка, тоже пестрая, и повернутая козырьком к затылку. Под его невысоким широким лбом блестели маленькие темные бусинки глаз.

— Мы не в детском театре, герр Лунгвист, — желчно ответил одутловатый.

— Но и не в детском саду, герр Алтенвогт, — парировал круглый, — Я думаю, профессор Барстоу не заплачет, как ребенок, которому злой пастор наплел про чертей в аду.

— Знаете, герр Лунгвист, ваши намеки на религию здесь неуместны.

— Почему же? Очень уместны! В вашем углу изрядно пахнет евро-христианством.

— Давайте не будем устраивать фарс, — сказал одутловатый.