Чтение онлайн

— Господа, перед вами открывается возможность уйти на свободу. Но дорога будет долгой и тяжелой, и наше предприятие отнюдь не обречено на успех. Кто рискнет? Тому, кто чувствует в себе недостаточно сил, разумнее будет остаться. Итак, кто идет с нами?

Первыми тут же вышли вперед братья Александр и Николай Крюковы, сыновья нижегородского губернатора, взятые в Тульчине. Стрелков сразу взялся расковывать им ноги. Следом выступили пензенский капитан Алексей Тютчев, того же полка поручик Петр Громницкий, артиллерийский поручик Яков Андреевич, взятый с Черниговским полком, артиллерийские же подпоручики Александр Пестов и Иван

Горбачевский, также палившие по войскам, верным императору Николаю, и с ними же взятый артиллерийский прапорщик Владимир Бечасный. Вышел громадный, рыжий, заросший как разбойник штаб-ротмистр князь Александр Барятинский, еще один адъютант Виттенгштейна. Вышел поручик гвардии князь Евгений Оболенский, бывший старший адъютант дежурства гвардейской пехоты, взятый на Сенатской, с которым Ломоносов успел накоротке познакомиться. Гвардии гренадерский поручик Александр Сутгоф, схваченный там же. И лейтенант флотского экипажа Антон Арбузов, плененный под развалинами Исаакия. Итого двенадцать. Остальные не тронулись с места.

— Это все?! А как же вы, господа? — Ломоносов вглядывался в стоящих перед ним людей. …Рядом возвышались Волконский и Лунин, два однокашника-конногвардейца, делившие некогда одну избу на Васильевском острове. Оттуда они делали вылазки для совершения диких гвардейских шалостей. Оба отменные храбрецы, но в Лунине был вызов, заставлявший его тешиться постоянной игрой со смертью. Волконский был просто воин. И вот позади многие месяцы каторги — и один из этих двоих — почти старик, с полуразрушенным здоровьем. Другой — по-прежнему бодр и полон сил, несмотря на то что и на его лице видны следы лишений.

— Вам, Сергей Григорьевич, возможно, и вправду лучше остаться. А вы, доргой друг, Михаил Сергеевич? — обратился к ним Петр.

— Я тоже остаюсь, Ломоносов, — отвечал Лунин. — Женщина, которую я люблю и которая любит меня, предана своему мужу и не бросит его умирать здесь. А ему дороги сейчас не выдержать. Я их не оставлю одних.

Ломоносов склонил голову в уважении перед своим другом.

— Вы, князь Сергей? — повернулся он к Трубецкому.

— Я лучше тоже останусь — жену бросить не могу, а тяжелого пути она не сдюжит. К тому же шансы уцелеть в бегстве не выше, чем здесь. — Трубецкой, как всегда, был расчетлив.

— Полковник Давыдов, Василий Львович?

— Ко мне жена тоже должна приехать, она уже лишилась прав… Куда я…

— Полковник Муравьев?

— Тоже жену бросить не могу, она вот-вот приедет. — Артамон Муравьев, всегда храбрый более на словах, пожал плечами…

— Капитан Якубович?

— С моей раной, — показал тот на голову, где отсутствовала часть черепной кости, закрытая пластиной. — В тайге не выжить. Увы.

— Майор Якушкин! — обратился Петр. — А как же вы?

— Господь направил меня на путь раскаяния, я поверил и желаю нести кару за свой прежний богопротивный атеизм, — отвечал тот глухо. Видно было, что пережитое заключение очень глубоко поразило душу героического офицера, и только обретенная вера спасла его от настоящего безумия. Пожав плечами, Петр наклонил голову, словно признавая такое духовное самоотвержение, граничившее с гордыней.

— А вы, господа, — обратился он к двум молодым людям, бывшим ему неизвестными.

— Это братья Борисовы, наши артиллеристы, — сказал Андреевич. — Под Белой Церковью пленены.

Тот, что был более худ и глаза которого полны

живой мысли, сказал:

— Подпоручик Петр Борисов. Мой бедный брат, Андрей, не в себе после казематов. Дороги он не вынесет, а без меня погибнет. Поэтому, как ни жаль, я остаюсь, — при этом глаза его были полны такой тоски, что Ломоносов быстро отвернулся.

В это время какой-то шум снаружи отвлек его. Он выскочил в сени с пистолетом в руке и оказался среди полутора десятков заросших людей в цепях, многие были в лохмотьях. Они хотели, вероятно, выбежать наружу — но оттуда в них целились шесть стволов, и они принуждены были остановиться.

— Что происходит, господин хороший, — протолкался к Ломоносову разозленный Орлов. — Я своих ослобонил, а твои нас на волю не пущщают!

— А то, что ты своих даже не расковал, а уже лезешь наружу, хочешь шум поднять. Давайте, расковывайтесь, а выйдете не раньше нас.

— Хорошо, — вдруг сменил гнев на милость Орлов, сделав знак своим приятелям не шуметь, — а давай мы все с тобой уйдем?! Толпа больше будет, от солдатской команды легче отобъемся!

— Подумаю сейчас, — отвечал Ломоносов. Как только каторжные успокоились и принялись расковываться найденным где-то инструментом, он вернулся в отделение, к своим.

Здесь он увидел, что Стрелков, работая на пределе, уже расковал ноги и принялся за руки их двенадцати товарищей. Он уже успел расковать десятерых, когда снаружи, издалека, до Петра долетел звук выстрела. Ломоносов понял, что весть о бунте в Горном Зерентуе долетела до Благодатского.

— Быстрее, Стрелков! — крикнул он и выбежал наружу.

Штрафные каторжники волновались.

— Тихо, в Горном Зерентуе бунт — им не до нас будет! — крикнул Петр. — Две цепи осталось. Расковывайтесь быстрей! Все уйдем!

В это время показался Стрелков, и со словами:

— Все готовы! — с размаху кинул инструменты уголовным каторжным. Те тут же подхватили их и пустили в дело.

Из дверей отделения показались освобожденные декабристы, на ходу накидывавшие приготовленную заранее теплую одежду. Они выбежали наружу. За ними устремились и уголовные. Петр вбежал в отделение, где оставались восемь его товарищей. Он крепко обнял их на прощание, сказал:

— Прощайте навеки, друзья! — и выбежал вслед за остальными.

Снаружи выяснилось, что уголовные хотели завладеть оружием стражи, но оно было уже собрано и его раздавали освобожденным офицерам.

— Мы идем с вами? — потянул Ломоносова Орлов.

— Ты можешь взять двоих или троих, кому веришь. Остальным не хватит лошадей.

— Что?! — закричал Орлов. — Ты хочешь нас обмануть?!

Остальные разбойники, кто уже не бросился наутек, угрожающе надвинулись на Петра. Ломоносов достал пистолеты.

— Если придется, перебьем вас всех, — сказал он спокойно, — лучше бегите, пока вас не хватились.

Большинство уголовных при этих словах кинулись прочь. Орлов смирился, выбрал бывшего гусара и еще двоих приятелей, остальным сказал:

— Прощевайте, други! Даст бог, не свидимся боле.

Освободители и освобожденные побежали вслед за Ломоносовым к лошадям. Через несколько минут они достигли их, вскочили в седла и поскакали к перевалу.

Орлов подскакал к Ломоносову и обвиняюще крикнул:

— Вон, у тебя еще четыре лошади под въюками!

— А что мы месяц жрать будем в дороге, ты подумал? — спросил его Петр.