Дагги-тиц
Шрифт:
— Ну-ка, не спорь… Смотри, они тебе еще совсем в пору…
Лодька не очень упирался (куда деваться-то?), но все же пробубнил:
— Зато я им не в пору. Мне почти четырнадцать лет.
— Всего тринадцать с половиной. Куда ты торопишься во взрослые!
Лодька, по правде говоря, не торопился. Жизнь пацана, которому позволено махать самодельными шпагами, пулять из рогатки и по вечерам носиться с приятелями по улицам в затяжных играх «сыщики-разбойники» и «тайная разведка», ничуть не казалась ему обременительной. Но порой, для повышения своего авторитета, Лодька маме напоминал, что скоро четырнадцать. Уже комсомольский возраст. Правда, о «комсомольском
Лодька знал, что это не шуточки, слышал про такое и раньше. Но, если в комсомол пока лучше не соваться, возраст — он все равно никуда не денется… Хотя, с другой стороны, как его докажешь?
С привычной подозрительностью Лодька глянул в зеркало и так же привычно убедился, что на тринадцать с половиной не тянет. На двенадцать с хвостиком — да, пожалуй. Но не более. Смотрел из мутноватого зеркала на платяном шкафу щуплый мальчишка с коричневыми тревожными глазами, с отросшей за лето темной стрижкой, с детской припухлостью потрескавшихся губ, без всякого намека на близкую взрослость… Ладно, пока сойдет. Но все равно ведь придется стать большим. Год-два и прощай детство.
Такие мысли порой подкатывали, вызывая страх, похожий на тот, что перед экзаменом по математике. Лодька отгонял их сердитым взмахом головы: «Еще не завтра…»
Лодька отправился в «Заготживсырье», где Ирина Тимофеевна в углу за шкафами, тайком от сослуживцев, быстро прикинула на него уже сметанный костюм, мелом отметила последние поправки и сказала, что «готово будет послезавтра, станешь совсем кавалер…». Вспоминая об этом (с удовольствием, конечно), Лодька зашагал к улице Республики, там привычно отвел глаза от «гадюшника» и свернул к магазину. А что дальше — уже известно…
Они вдвоем вышли на улицу. Брат писателя объяснил, что здесь, в Тюмени, он остановился у своего товарища, который живет на Казанской. Это, к сожалению, далеко от центра, за Тюменкой («или как принято говорить? В Затюменке?»).
— Можно так и так…
— Неловко затруднять вас. Придется вам шагать в такую даль…
— Да чепуха! Совсем не даль…
Лодьке стало приятно, что брат писателя вдруг стал говорить ему «вы». Он поднабрался храбрости и спросил:
— А вы… тоже книги пишете, да?
— Изредка… Есть у меня пара сочинений, но это не художественная литература. Из области биологии. Я орнитолог… — И собеседник глянул на Лодьку вопросительно: «Знаете, кто такие орнитологи?»
Лодька знал. И не удивился. Недаром его новый знакомый был похож на большую птицу.
— Изучаете пернатых? В экспедициях, да?
— Вы очень лаконично и четко определили суть моих занятий… Кстати, меня зовут Борис Лукич… — И орнитололг выжидательно замолчал.
— А меня… Всеволод. То есть Лодя. Или Лодька…
— Рад знакомству и надеюсь на его продолжение. Итак — до пятницы… Лодя?
— Да. — Лодька не стал тратить лишних слов. Лаконичность — достоинство мужчины. Особенно, когда ведешь разговор с тем, кто ходит в научные экспедиции (и к тому же писательский брат!).
Борис Лукич протянул узкую ладонь, Лодька дал свою. Обменялись твердым рукопожатием и разошлись. Лодька свернул по Семакова налево, чтобы добраться до лога, а оттуда, по Крупской, — прямая дорога к дому. Из дома он не высунет носа, пока не прочитает книжку писателя О. Корнеева…
Лодька и Борька в чтении были «всеядны» (так выражалась мама). Вслед за «Тружениками моря» Гюго они с тем же интересом глотали детективы из «Библиотечки военных приключений», за «Героем нашего времени» — «Человека-амфибию», за «Петром Первым» — ужасно растрепанного, напечатанного задолго до войны «Макара-следопыта».
Книжку про неуловимого Макара весной дал на пару дней Атос (он с уважением относился к Лодькиной читательской страсти). Сказал солидно:
— Не обращай внимания, что такая раздерганная. Про книгу принято говорить, что она как женщина: чем потрепаннее, тем интереснее…
Лодька умудренно кивнул (знаю, мол, про это), хотя ничего подобного раньше не слыхал и непонятно было: почему потрепанность женщины повышает ее интерес. И не спросишь ведь ни у кого, тем боле у мамы…
Атос же вдруг слегка смутился и разъяснил:
— Вообще-то книжка чересчур детская. Мне ее надо было в твоем возрасте читать, да ведь это как повезет. Когда попадет в руки… Так же, как, скажем, Жюль Верн…
Лодька слегка удивился. Разницу в три-четыре года он существенной не считал. Конечно, у Атоса, Лешки Григорьева, Шурика Мурзинцева и прочего «старшего народа» есть свои интересы: танцы, девицы, папиросы и прочая такая «озабоченность»… Но книги-то здесь при чем? Если книжка хорошая, то для всякого возраста. Он и сейчас, осилив очередной том «Хождения по мукам», с удовольствием брал десятый раз книжку того же автора про тайну золотого ключика. И знал он, что некоторые книги будет перечитывать до старости. Например, «Тома Сойера» и «Гека Финна», «Сказки» Пушкина и «Далекие годы» Паустовского. Так потом и было…
И, кстати, книга О.Корнеева «Путем отважных» тоже сохранилась в библиотека Всеволода Сергеевича навсегда.
Эту повесть Лодька читал до ночи и закончил следующим утром. Книжечка была что надо! Про смелых, мечтающих о приключениях пацанах. И, главное, дружных таких! О ровесниках Лодьки и Борьки. Им в опасном путешествии пришлось хлебнуть всякого, но они все-таки открыли тайну Джунгарской пещеры, о которой писал в своем дневнике Лёнькин дед-геолог…
Лодьке сразу же захотелось начать свою «Тайну Изумрудного залива», потому что в ней речь пойдет тоже о дружных ребятах — вроде него, Лодьки, и Борьки и приятелей с улицы Герцена. Как они однажды на речном обрыве, под фундаментом взорванной церкви отрыли подземный ход, который вывел их к незнакомому озеру с зеленой водой. Озеро было похоже на морской залив…
Ну ладно, это чуть позже. А пока следовало по незыблемым законам дружбы поделиться радостью с Борькой — пусть он тоже прочитает «Путем отважных»! Тем более, что совсем недавно он, бедняга, провалил переэкзаменовку по английскому и теперь нуждался в утешении…
Борька вцепился в книгу, заперся от матери и Мони в своей кладовке, а Лодька пришел домой и взялся мастерить из ватманской бумаги специальные шифры. Про них он прочитал все в этой же книжке писателя Корнеева.
Тот придумал для своих героев простой и гениальный способ тайной переписки. Нужно было взять полоску плотной бумаги, вырезать в ней там и тут, в беспорядке, квадратные дырки и потом сквозь них вносить на листок с письмом буквы текста. А затем следовало убрать полоску и вписать в промежутки между проставленными в окошечки буквами всякие другие, наугад. Строчки сливались в сплошную абракадабру. Получивший тайное послание мог прочитать его, если накладывал на листок бумажку с таким же шифром, как у того, кто отправил письмо.