Дагги-тиц
Шрифт:
Лодька пожал плечами.
— Все жмурятся, когда надо прицелиться. Одним глазом. А ты, что ли, двумя глазами таращился на мишень?
— Я таращился, как надо. А ты закрыл обе гляделки и шарах наугад.
— Как же он тогда в мишень попал? — поддел Фому Борька.
— Попал-то в краешек, — хмыкнул тот. — Случайно…
Спор был явно не равный. Фома, он старше, сильнее, крепче характером. И непонятно даже, чего ему вздумалось наседать на Лодьку Глущенко. Но тому, раз уж такое дело, куда деваться?
Махая отсыревшими ресницами, Лодька бросил Вовке дерзко и презрительно:
— Я, Фома, никогда не моргаю от страха. А при
— Как храбрый Натти Бумпо в книжке «Зверобой»? — Вовка был не меньше начитанный, чем Лодька или Борька. — Когда в него индейцы метали томагавки. Да?
— Да! — кинул Лодька в Вовкину физиономию (довольно симпатичную, кстати, если бы не ехидные желто-зеленые глаза). Он считал, что ничем не рискует. И тут же понял, что вляпался.
— А тогда сыграем в Вильгельма Телля, — предложил Фома ласково. Почти с настоящим дружелюбием. — Как я предлагал в прошлый раз. Когда все забоялись…
— Я не забоялся! — тут же напомнил Фонарик.
В начале июня, когда всем, даже самым большим, вздумалось попрактиковаться в стрельбе из рогаток, Фома оказался, как обычно, чемпионом. Поставленные на поленницу аптечные склянки он с десяти шагов рассаживал в стеклянную пыль без промаха. Его даже убрали из соревнований, когда Атос предложил разыграть в виде приза свой медный екатерининский гривенник (очень удобный биток для игры в чику). То есть предложили участвовать Фоме вне конкурса. Фома не показал досады, но в душе, конечно, разозлился (гривенник ему нравился). И в отместку, чтобы посмотреть, как все начнут ежиться от опасения, предложил «вильгельмо-теллевскую» забаву. Мол, жил в древние времена такой борец за свободу, Вильгельм Телль, который на спор с коварным герцогом сбил из самострела с головы собственного сына яблоко. Потому что был снайпер… А он, Фома, готов, не хуже этого Вильгельма, сбить с любой головы стеклянный пузырек. Не бойтесь, не промажет… А тому, кто готов сделать свою голову подставкой, Фома после удачного выстрела вручит в виде приза свой знаменитый складной ножик.
Все запереглядывались.
— А если после неудачного? — подозрительно спокойно спросил Атос.
— Тогда тем более, — гордо пообещал Вовка. — А меня можете расстрелять у стенки. Шайбочками… Ну, кто хочет?
— Я! — рванулся вперед Фонарик. Он только что выиграл тяжеленный гривенник, и его легонькие штаны обвисали от опущенного в кармашек груза. Лешка удержал его за лямку.
— Уймись, Фонарь…
Потом Лешка глянул на Атоса и пообещал Фоме, что сшибет склянку с него самого, с Фомы. Поставит этого «Вильгельма» раком, укрепит на самой выпуклой точке его туловища пузырек и вмажет по нему ботинком. А если промахнется и попадет ниже, такова его, Фомы то есть, судьба…
Фома засмеялся, превращая дело в шутку…
А вот сейчас была явно не шутка. И рядом — никого из старших, которые могли бы тормознуть опасный спор. Только приковылял на своих разлапистых ступнях Цурюк, но от него какой прок? Ростом с Атоса, а соображения меньше, чем у Славика Тминова…
У Лодьки заныло, захолодело в животе, но он пренебрежительно скривил губы:
— Подумаешь! Ну, давай!
Борьке, балбесу, крикнуть бы «не вздумайте, ненормальные, я сейчас Атоса позову!» Но он сказал совсем другое:
— Если Лодька не дрогнет, отдашь ножик. Как обещал в тот раз. Хоть промажешь, хоть нет…
Все вразнобой подтвердили, что это будет справедливо.
— Ладно, —
— Тогда бери мой поджигальник, — небрежно предложил Лодька.
— Ха! Самоделку-то! А ножик фирмы «Золинген», трофейный!
Нож и в самом деле был что надо! С узорчато-зеленой, как малахит, рукояткой, с никелированными лезвиями и всякими полезными инструментами: штопор там, отвертка, ножницы.
Лодька развел руками:
— У меня трофейного парабеллума нету. Не хочешь, не соглашайся… Но тогда кто из нас забоялся?
Фома сплюнул в подорожники.
— Ладно. Я-то ничем не рискую. Только имей в виду: стрелять буду шайбочкой.
…Эти железные шайбочки были похожи на таблетки размером с ребячий ноготь. За ними специально плавали через Туру, на свалку завода «Цепи Галля», там такое добро можно было брать горстями. В полете шайбочки свистели, как пули, и разносили стекло любой толщины.
У Лодьки опять отяжелела в животе холодная лепешка. Но он тоже сплюнул:
— Хоть разрывной пулей…
— А во что стрелять-то? — спохватился Гоголь. — Ни одного бутылька…
— Щас!.. — Толька Синий слазил за поленницу у кирпичной стены и выволок на свет пол-литровую стеклянную банку. Ту, в которой недавно хранились собранные на мяч деньги.
— Э… Э! — заволновался Цурюк. — Это моя банка!
Про банку надо рассказать отдельно. Она появилась в хозяйстве компании год назад, весной сорок девятого.
На улице Республики, напротив тогдашнего рынка, пленные немцы достраивали трехэтажный кирпичный дом — с высокими окнами и красивыми карнизами (говорили, что там будут отдельные квартиры с теплыми уборными и ваннами — для начальства, мол). Эти «гансы» и «вилли» доживали в плену последние дни, готовились ехать в свой «фатерлянд» и настроены были жизнерадостно. По городу они ходили теперь без конвоя, веселыми группами, иногда с гитарой, гладили по головам ребятишек, и те уже не шарахались, как раньше, а бывало даже, что угощали «немчухаев» семечками подсолнуха.
— О данке, данке, унзере либе киндер! — расчувствованно вопили пленные. — Русише дети есть отшень добрый!
Но не все «русише дети» были очень добрые. Однажды мимо стройки шел Семка Брыкалин, чье прозвище тогда было еще не Цурюк а Хнырь. До этого он болтался по рынку и, похоже что (вечно голодный) посматривал, не перепадет ли чего-нибудь с прилавка от невнимательных бабок. Но все бабки были внимательны. Разочарованный жизнью Хнырь перешел дорогу и побрел, загребая резиновыми сапожищами грязь на тротуаре у стройки. Немцы в это время — согласно строгому расписанию — расположились на обед, накрыв газетами невысокий кирпичный штабель. На самом краю штабеля, вблизи от тротуара, стояла стеклянная банка с какой-то снедью. Ближе всего остального — судков, консервов, кусков хлеба. Ну, сама просилась… Хнырь махнул над банкой, будто крылом, широким ватным рукавом и помчался прочь, прижимая добычу к замызганной телогрейке. Немцы что-то кричали вслед. Не сердито. Может, даже «мальчик, вернись, мы тебя здесь угостим!» Но Хнырь летел, разбрызгивая апрельскую грязь, аж до самой Стрелки. Думал, наверно, что там слопает содержимое банки без помех. Однако, на Стрелке оказалось многолюдно. Грелись на весеннем солнышке (ветер сюда не залетал), чинили чей-то велосипед и латали старый многострадальный мяч.